Такие разные дороги

Снег. Он повсюду. Его так много, что кажется — глаза слепы и не видят ничего, залепленные плотной пеленой этого снега и серых небес, тяжко нависших над землей. Он не чувствует тела. Он не понимает, где находится, и пытается шевельнуть хотя бы пальцем. Он ничего не ощущает — лишь снег кругом, будто сам превращается в мириады белоснежных кристалликов замерзшего дождя. Где я? Он пытается вдохнуть и почувствовать этот выдох. Ничего не выходит — лишь ощущается, как одна из падающих снежинок влетает вместе с морозным воздухом в горло и легонько щекочет его, пока не тает. Он кашляет. Судорожно, рвано и сухо, аж глотку раздирает. Но не может даже пошевельнуть рукой или ного, перевернуться, сесть. Тело не слушается его, и появляется чувство, что… …это когда-то было. Он не понимает, откуда это чувство. Оно расплывается в груди пятном неизвестного цвета, поглощает все, что оказывается на его пути. Аказа не видит этого, но знает. Откуда, у него нет ни малейшего понятия. Я в снегу. Я не чувствую своего тела. Значит, я замерзаю. Я умираю. Эти мысли влетают в голову так легко и естественно, что Аказа удивляется их естественности. Но еще больше он изумляется своей готовности умереть, будучи утопленном в море зимнего снега. Он отчего-то так устал, что более ничего не желает от этой жизни. Аказа хочет лишь покоя. Чтобы все и вся оставили его в покое и исчезли в безвестности. Он готов. Но смерть почему-то не торопится к своей очень легкой и готовой перейти черту жертве. Где же ты? Она не отзывается. Лишь шуршит падающий снег, да вдали слышится волчий вой. Я не хочу умереть от из зубов. Я столько всего пережил. Почему мне нельзя хотя бы умереть легко и без боли? Такие знакомые мысли… Но Аказа не может вспомнить, когда они его посещали. Да и волчий вой словно становится ближе, и у него более нет времени повспоминать еще. Сейчас его разорвут и… Тьма пожирает Аказу. *** Тьма отпускает Аказу, когда его тело что-то чувствует. Точнее, лицо, на которое что-то капает. Что-то жидкое и теплое, одна капля которого попадает на уголок рта, просачивается в него и отдает внутри нежным соленым привкусом. Аказа пытается открыть глаза, застланные серой снежной пеленой — он хочет, нет, ему нужно увидеть происходящее. Он ощущает на своем лице чью-то руку. Она своей теплой шершавостью накрывает одну половину лица и смахивает с него снег, а затем приступает к другой. Затем Аказа чувствует, как чужие пальцы пролезают ему под голову, касаются затылка, приподнимают — и соль не прекращает капать, пощипывая замерзшую кожу. Аказа наконец-то открывает глаза. Он сначала едва различает нависшее над ним незнакомое лицо. На него смотрит девушка с туго перевязанным пучком на голове и выглядывающим из него цветком, припорошенным снегом. Глаза этой девушки такие синие, что захватывает дух. Из них непрестанно льются слезы, а когда Аказа открывает свои глаза, они словно начинают светиться. Это все было когда-то. Но я видел не тебя. Не тебя же?.. Хотя… Это сейчас совершенно неважно. Аказа больше не хочет умирать, и волки больше не воют вдалеке. Но тьма, словно дождавшаяся момента, снова его пожирает. *** Когда Аказа вновь открывает глаза, над ним нет неба. Над ним нависает что-то, похожее на натянутый кусок ткани и словно слегка колышущееся от ветра. Поначалу кажется, что это обман зрения — сознание не торопится возвращаться полностью. Но потом, когда взгляд проясняется, становится понятно, что увиденное не мерещится. Аказе тепло. Он чувствует это всем телом, укутанным во что-то тканое и согревающее его его же накопленным теплом. А сбоку мерцает мягкое рыжеватое свечение, чем-то похожее на свет свечи или около того. Аказа пытается повернуть голову, и затекшая шея тут же отзывается нытьем. Он шумно выдыхает и пытается снова. Удается с большим трудом. Он видит небольшой костерок совсем рядом от себя и девушку, сидящую вполоборота к лежащему. Едва услышав судорожный вздох Аказы, ощутившего боль в шее, она поворачивается к нему и смотрит своими огромными глазами. И даже золото костерка не способно затмить синеву ее глаз. Тебя не должно быть здесь. И меня не должно. Но ты здесь. И я тоже. Почему? Что мы здесь делаем? Аказа не задает этих вопросов. Они кажутся ему странными и неуместными, и он пытается выбросить их из головы. Его же едва не съели волки, а эта девушка его спасла. Так к чему все эти вопросы? Зачем они роятся в голове? — Здравствуй, — говорит девушка. — Вижу, понемногу приходишь в себя? Как ты? Аказа хочет ответить, но во рту пересыхает. Язык прилипает к небу и не желает хотя бы шевельнуться, чтобы произнести хотя бы звук. Девушка словно понимает, что происходит, и достает из дорожной сумки тыкву-горлянку и, открыв ее, подсаживается. — Попей. Должно быть, в горле пересохло. Аказа видит, как незнакомка запускает одну руку под его голову и чуть приподнимает ее, а другой подносит горлянку ко рту, помогая. Губ касается прохладная живительная жидкость. Аказа открывает рот чуть шире и пьет воду слишком торопливо. Жажда, оказывается, так измучила его, что он не рассчитал сил и сейчас надрывно кашляет, разбрызгивая остатки непроглоченной воды. Девушка помогает ему сесть и чуть свеситься вбок, похлопывая по спине. Когда Аказа успокаивается, она осторожно отпускает его. — Долго же ты бродил во мраке, — вдруг говорит незнакомка. Двести лет — проносится в голове — двести лет я бродил во мраке. А девушка тем временем продолжает: — Еще немного, и тебя сожрали бы. Не мороз, так волки. Как же тебя занесло туда, где я тебя нашла? Мой отец заболел, и я воровал деньги, чтобы купить ему лекарства. Но он не принял моих даров и повесился. И в письме писал, чтобы я жил полной жизнью. — Где я? — сипит Аказа, удивляясь своей последней мысли. — До ближайшего селения далеко, — отвечает незнакомка. — Пришлось сделать небольшой привал, чтобы не дать тебе замерзнуть окончательно. Аказа опирается о руки, чтобы сесть поближе к костерку, и мажет взглядом по своим запястьям. И тут же замирает в непонимании — на них изображены по три темные полоски, выдающие его наклонности карманника. Как же так? Воспоминания возвращаются слишком медленно, словно кто-то незримый выдает их маленькими порциями, не обрушивая одной огромной лавиной. Аказа начинает припоминать, откуда у него эти рисунки на руках, каким образом он их заработал и что они ему стоили. Он дрожит, осознание бьет по едва успевшей проясниться голове и заставляет спросить: — Какого цвета мои волосы и глаза? — Волосы черные, а глаза голубые. Еще у тебя ресницы необычные, цвета сирени. Я человек? Но как?.. — Скажи мне, как тебя зовут? Аказа. Нет, здесь что-то не то. Это не мое имя. Оно никогда не было моим. Меня зовут… …звали?..