Мой атлант

За прошедшие недели Артём, будучи парнем весьма своеобразным, на общественное мнение почти полностью наплевал, то и дело норовя поошиваться где-нибудь рядом с Сашей, хитрой ухмылкой удостаивая того и вызывая у окружающих чувство свербящей неловкости от вынужденного созерцания их переглядок. Как с остальными из отряда, так и с вожатыми тот едва ли смог поладить, так что буквально весь существующий у него интерес в обстоятельствах лишения всяческих благ цивилизации сосредоточился на Шепсе, ставшим одновременно и объектом влечения, и распаляющим секретом, выделяющим из бесчисленного — хотя, конечно, он сам не раз видел в администрации списки участников смены — множества абсолютно никчемных обывателей. — Отпустил тебя Димка? — по чуть слышному отзвуку приближающихся к кабинету шагов Александр легко понимает, какой именно посетитель может без предупреждения побеспокоить его. — Кто же меня удержит? — вальяжно развалившись на диване, произносит Артём, лукавой улыбкой одаривая собеседника, в очередной раз застигнутого за заполнением каких-то бумажек, коих в преддверии отъезда оставалось немало. — А Димочку я с завтрака не видел. Сбежал. Наверное, по члену лечебному соскучился… Казалось, за время их знакомства Саша доступно объяснил, что про Гецати слышать ничего не хочет, но отчего-то, будто специально, Артём раз за разом напоминал ему об ублюдке, который умудрился растоптать его самооценку после всего, что между ними было. Да, Костик не обещал умереть с ним в один день, но и про то, что бросит за один, сука, день, тоже не заикнулся. И вот не то чтобы мужчина вообще был ему нужен, роль в обиде сыграло скорее предпочтение другого: молодого, смазливого парня, такого, каким ему уже никогда не стать. Это злило. И Гецати этот ебучий злил с первого дня смены, в которую Саша — по доброте душевной — его и притащил, без мыслей о чём-то совместном и уж точно — не дай Бог — об отношениях. От чистого сердца решил помочь человеку, который был подавлен, сломлен, как сам Шепс когда-то. И не так что он хотел, чтобы Константин влюбился и пал на колени как к ногам спасителя, но всё же… может быть, чуть-чуть и хотел. Совсем немного. Плохо ли — желать, чтобы тебя любили? Хоть разочек в жизни ощутить, что для кого-то ты важен настолько, что твоё отсутствие забирает из сердца радость, заменяя тоской и болью от сожалений и терзаний, столь сильных, что существование вовсе перестаёт иметь смысл? Да, Саша неисправимый романтик. Или, возможно, уже немного исправленный, разбитый суровой правдой, где каждый ёбанный раз выбирают не тебя. А ты смиряешься, и смиряешься, и смиряешься… Пока у могилки все не будут горько плакать, предпочтя, наконец, тебя всем остальным. — Ты чего такой грустный? — в замешательстве бросает Артём, наблюдая чужой, полный неприязни взгляд, выжигающий на деревянном столе абсолютно очевидное имя. — Клянусь, — резко вздохнув, оскаливается мужчина, до хруста сдавив пластиковую ручку. — …если ты сейчас скажешь что-то о том, что я сосал невкусный хуй, пойдёшь на этот самый ху… — Даже не думал, — чуть махнув головой, мол и в мыслях подобного у него не было, осаждает его парень. — Прости, это всё жизнь с моим братом… — извинения от Саши можно было услышать столь же редко, как того увидеть в приподнятом настроении, если, конечно, он не успел совершить какую-нибудь жуткую пакость; в довершение фразы тот устало опускается на руки, опершись локтями в стол, а лицо утопив в ладонях, которыми то с нажимом потирает, точно бы мысли, как грязь, способны сойти вместе с трением. — Ну, так? Что с тобой? — полностью игнорируя извинение, произносит Артём, а после чуть поджимает губы от неловкости, смешавшейся с участием, которое вряд ли расстроенный Шепс смог бы считать. — Ничего, — с натянутой улыбкой заявляет тот, убирая руки и вновь утыкаясь глазами в бумажки, в прошлом оставляя минутную слабость. — У меня нет настроения ни на что, так что можешь идти… — Это из-за Гецати? — не унимаясь, продолжает парень, в конце фразы отмечая, как характерно дёрнулся уголок чужих губ в защитной гримасе. — Сдался мне Гецати, — фыркает мужчина, нервным покачиванием головы выдавая истинные чувства. — Саш… — Краснов поднимается без промедления, но с кошачьей плавностью, свойственной ему, подбирается ближе, мягко укладывает руку на чужую и заставляет вынырнуть из тяжелых мыслей, обратив внимание на себя. — Урод просто, — бесцельно смотря перед собой, цедит сквозь зубы Шепс, а затем переворачивает руку так, чтобы ладонью соприкоснуться с рукой парня и некрепко сцепившись пальцами. Кажется, Артём единственный человек в мире, который смог найти подход к Саше в таком состоянии: уязвимый, уязвлённый мужчина был готов рвать и метать, а потом рыдать и кричать от собственной боли и несправедливости, в одиночестве упиваясь страданиями, лелея себя и прячась в мыслях о неполноценности, непривлекательности и ущербности. Парень в шутку называл себя «вампиром» за бледность кожи и манеру излишне странно одеваться, на деле же тот день за днём будто возрождал в Шепсе капля за каплей бурление горячей, распаляющей крови даже не столько в плане возбуждения — секс, впрочем, тоже был хорош, но речь не об этом, — сколько в обновлении, постепенном изгнании старых установок, давно исчерпавших себя и его, иссушив до дна, в котором тот медленно хоронил себя живьём. Вот и сейчас, Артём легким касанием пальцев увлёк того за собой, заставив привычно опуститься на диван и устроившись рядом, готовый выслушать и просто побыть рядом, чтобы «один против всего мира» обратилось в «с тобой против остальных». Нежно огладив тонкую талию, он позволил мужчине положить голову на своё плечо, издав усталый и в то же время облегченный вздох. Вероятно, со стороны, учитывая комплекцию парня, смотрелись они весьма странно, но имело ли это какое-то значение? Никакого. — Хочешь, мы ему отомстим? — с намеренным налетом таинственности заговорщически шепчет Артём, зная, как Саша плавится от таких интонаций. — И как же? — в голосе его слышится неподдельный интерес, лишь наедине проявляющийся столь ярко, без попыток скрыть тот от широкой общественности. — Есть идейка… — Я слушаю, — договорить парень не успевает, тут же его требовательно укладывают на спину, нависая сверху близко-близко; в этой игре мужчина, кажется, вновь обретает привычные нотки лукавства, оповещающие об окончании минут самобичевания. — У тебя есть ваши совместные фотки из его машины? Или из лагеря? — тонкими пальцами, увешанными кольцами, тот тянется к чужому лицу, мягко очерчивая точеные скулы, заставляя опуститься чуть ниже, чтобы собственное дыхание могло задеть его губы. — Что-нибудь… ммм… провокационное… с поцелуями… Или, может, секс… — Думаешь, у меня есть порно с Гецати? — с улыбкой произносит Саша, сокращая расстояние так, чтобы в жарком, требовательном поцелуе впиться в податливые, ожидающие этого губы. — А у тебя есть? — в момент отстранения спрашивает Артём, тут же приникая снова, влажным, распаляющим звуком подстёгивая ещё больше. — Хочешь посмотреть? — втянув воздух, говорит мужчина, чуть отдалившись, чтобы с подозрением, которое, впрочем, подтверждается довольно очевидно, посмотреть в застланные мороком глаза. — Как тебя трахают? — с широкой, хитрой почти до зловещести улыбкой отвечает тот, резким движением переворачивая партнёра так, чтобы оказаться над ним, наслаждаясь иллюзорным ощущением власти. — Как ты выгибаешься под ним? Как сладко стонешь? Как просишь его ускориться как последняя шлюха? Конечно… Быть может, Саша в конец с умом распрощавшийся извращенец, если ему нравится это, если в ответ на откровенную пошлость тот расплывается в довольной улыбке от ощущения желанности, от чувства, что человек, который глубоко симпатичен ему, в красках восхваляет его сексуальность, которую сам он уязвлённо привык в отрицать — в своей голове, естественно, на людях он по-прежнему держался в привычном образе надменной сучки, сросшемся с ним с десяток лет назад. Но Артём был не только таким. Артём был нежным и проникающимся, с ним можно было поговорить, пусть тот едва закончил школу, что угнетало — очень сильно, если честно, — Сашу поначалу, однако, теперь лишь с ним наедине ему было по-настоящему комфортно, с ним он, наконец, не пытался показаться другим, подстроиться и прогнуться под кого-то, чтобы заслужить каплю расположения, с ним он был тем, кем являлся. И с ним его принимали таким. Со всеми недостатками и достоинствами. Прихотями и пороками. Целиком и полностью. — Не смогу удовлетворить твоё любопытство, — с улыбкой заявляет Шепс, театрально подцепив парня за ворот рубашки, чтобы с дерзостью взглянуть тому прямо в глаза, а затем таинственно продолжить фразу, подпитывая интерес. — Но есть небольшое видео… Мы у него в кабинете… Он усаживает меня на стол, целует, снимает с моего разгоряченного тела свой пиджак, нетерпеливо отбрасывая тот… — Ммм… а потом? — с намеренной пошлостью облизнув губы, спрашивает Артём, чувствуя, как нарастает собственное возбуждение; повинясь желанию, тот ближе приникает телом к чужому, ощущая взаимность реакции. — Потом он заметил телефон и… не разрешил, — фыркнув, говорит Саша, вспоминая последующую за видео ссору. — И вообще… мы тогда разругались… и… — Неважно! — осознав, что тот погрустнел, парень обрывает его, мягко касаясь губами щечек, от которых осталось одно название, и успокаивающе соединяет за чужой головой их пальцы. — Главное, что видео у нас есть. — Знаешь, — когда их губы вновь соприкасаются, к Саше приходит мысль, от которой улыбка непроизвольно замирает на лице. — Костик ведь сегодня будет в той же рубашке. Он ведь… педант. Помешан на правильности и бла-бла-бла. Если в первый день он был в ней, то и в последний будет. Сто процентов. — Отлично! Тогда и тебе нужно одеться так же, — сдержанно говорит парень, зеркаля хищную улыбку. — Хотя я бы предпочёл видеть на тебе как можно меньше одежды… На последних словах Артём показательно проводит по чужой груди рукой и, добравшись до края скрывающей тонкую фигуру футболки, поддевает её пальцами, и, мельком взглянув в глаза партнёра в ожидании увидеть одобрение, снимает ту, оголяя бледную, требующую алых следов от засосов кожу. — Ты не думаешь, что это слишком? — говорит Саша, стоит ему приникнуть к его ключице в сперва мягком касании губ. — Он тебя обидел? — облизнув тонкую кожу, произносит Артём, снизу вверх глядя на мужчину. — Ну… он… — теряется под чернющими глазами Шепс, неловко принимая прикосновения. — Он… да… — Саша, — слегка прикусив кожицу, по-змеиному шипит парень, тут же призывно облизывая губы. — Тебе нужно ценить себя. Пусть идёт нахуй. — Ты совершенно прав, — с ребяческим смешком откинув голову, заявляет Александр, готовясь принимать чужие ласки, покорно продолжившиеся, стоило ему отбросить ненужное чувство вины, вновь погрузившись в атмосферу приязни дарящих удовольствие губ, рук и всего-всего, что благодушно отдавал ему Артём. — Совершенно…

~~~ ♡ ~~~

— Я так-то есть уже хочу… — недовольно бурчит Олег, подпирая стену столовой, как назло, расположенную на самом пекле, как будто саженцы блядских деревьев закончились именно в двух метрах от неё; с другой стороны, утопая в прикосновениях Кости, Дима отчаянно жмётся в ту самую горячую кладку, которая в сравнении с мужчиной такой и не кажется. — Вы там долго ещё? В детстве, во времена частых вечерних прогулок со своей любимой бабушкой, стоило им пройти мимо воркующей парочки, та не преминула возможности шепнуть ему беззлобное сравнение влюбленных с пачкой переваренных пельменей, у нерадивой хозяйки слипшихся так, что разъединить те, вероятно, смогло бы только острие ножа. И если тогда Дима абсолютно точно не хотел быть пельменем, то сейчас… Сейчас он податливо подставлял шею для жарких, немного колючих от лёгкой щетины поцелуев. Пусть внимание мужчины и было сосредоточено на небольшом участке, дыхание его трепетом отдавалось во всем теле, сладким, томительным наслаждением забираясь под кожу. Комкая несильно — в противном случае Костя не то чтобы прям разозлился, скорее состроил бы мордочку грустного большого, но доброго пса, из-за впустую потраченных на глажку усилий — тёмную, идеально сидящую рубашку, облепляющую слегка распаренные теплом солнца мышцы, тот охотно подставлялся под чужие губы, позволял рукам трогать себя, оглаживая фигуру. Заслышав голос Олега, почти сразу смешавшийся с нотками другого, легко узнаваемого голоса его брата, Костя нехотя отпрянул, поцелуем мазнув по щеке. Впрочем, им обоим следовало бы порадоваться тому, что их столь вероломно прервали: в запале страсти едва ли они смогли бы остановиться, перейдя с лёгкой безрассудности, вызванной исключительно последствием эйфории от чувств, на скользкую тропу вуайеризма. Диме просто везёт, что массивная футболка последствия действий мужчины скрывает, позволяя сохранить минимально соответствующий облику вожатого образ. Господи, блять… Главное, чтобы футболка не задралась. Стояк в окружении детей… Пиздец. Тут можно сразу в ментовку. — Придёшь ко мне после обеда? — уткнувшись носом в чужую макушку, произносит Костя, после оставив короткий поцелуй на виске. — Конечно, — Дима по-кошачьи щурится от прикосновения, по-прежнему окольцовывая руками его шею. Улыбнувшись, мужчина окончательно отодвигается, расправляя одежду так, чтобы привести себя в привычный идеально вылизанный — в данном контексте звучит ужасно, но абсолютно никакого подтекста в виду не имелось — вид, ласкающий Димин взор почти так же, как растрепанный и домашний, такой, каким только ему удавалось застать серьёзного доктора. — Думаешь, будет не подозрительно, что мы вместе выйдем? — со смешком говорит ему парень, притянув за воротник, чтобы последний на ближайшие полчаса поцелуй оставить за собой. — А то, что вы, блять, из кустов выйдете, вас не смущает? — не сдержавшись, кричит Олег с долей возмущенной наигранности, явно закатив глаза от происходящего за стеной, после чего щурится, от точно упавшей на лоб капли. — Скоро, вон, дождь пойдёт. Усмехнувшись, парочка, наконец, расцепляется. Костя, явно испытывая смущение, демонстративно пропускает Диму вперёд, тому же, кажется, ситуация только льстит, заставляя лицо лосниться несдерживаемым довольством от своего мужчины. Ему, правда, хочется всем трубить о том, что они вместе, целовать безостановочно, обнимать и чуть ли не табличку на грудь повесить, чтобы покуситься никто даже не думал. Пройдя мимо Шепсов, тот доброжелательно улыбается, не успев убрать с лица приторно-сладкое выражение, а затем исчезает в дверях столовой. Выйдя за ним, Костя лишь коротко кивает в знак приветствия, а затем уходит по тому же маршруту, даже не замечая, как в глазах Саши тумблер адекватности окончательно перещёлкивается в режим обиженного, пылающего ненавистью мужчины. — Так, и почему мы не можем на обеде поговорить? — переспрашивает Олег, следя за тем, как на лице его растекается поистине хитрая улыбка. — О, Олеж, дело не терпит отлагательств, — произносит Саша, всем нутром ощущая, как сладкое чувство мести предвкушением разливается по телу.

~~~ ♡ ~~~

После произошедшего совсем недавно Диму, кажется, не так расстраивает даже непритязательный на вид суп, склизко стекающий с ложки, которой тот задумчиво болтает в жидкости, то поднимая на свежий воздух, то вновь утапливая в болоте, прозванном в «Атланте» полезным, сбалансированным питанием. Нет, при всём уважении к Надежде Эдуардовне по этому он точно скучать не будет. Задумавшись, он не сразу осознаёт, что рядом с ним, осторожно и изящно, точно змея, усаживается Артём, ранее, кажется, всегда компании сторонившийся, теперь же намеренно подобравшийся к нему, явно с каким-то неблагостным намерением, коих за три недели у него было немало. — Дим… — вызволяет из череды мыслей, наполненных ничем, кроме предвкушения грядущей встречи в медблоке, вожатого Краснов, обращая на себя внимание. — Что? — безынтересно отвечает он, едва взглянув в сторону подошедшего; за эту смену они едва ли поладили, скорее даже, напротив, непонятно из-за чего, тот явно Диму недолюбливал, пусть открыто этого и не демонстрировал. — Я хочу тебе кое-что показать… — укладывая собственный телефон на стол, предварительно чуть сдвинув оставшийся без внимания суп, произносит Артём, тут же открывая раздел «Фото». — Опять хочешь показать видос, где ты дрочишь? — возможно, ковыряться в тарелке было не таким уж плохим занятием, если в качестве альтернативы предлагалась лишь очередная попытка абсолютно бездарным образом его смутить. — Это не смешно и уже было… — Я тут покопался в телефоне Саши и нашёл одно видео, думаю, тебе стоит его посмотреть, — подчёркнуто игнорируя неуместный, пусть и весьма похожий на возникающие при их обычном взаимодействии, вопрос, парень открывает нужную видеозапись. — Личная жизнь Саши меня не интересует… — поспешно открещивается Матвеев, по-прежнему не имея никакой тяги ни общаться, ни, тем более, подглядывать в тайны Шепса посредством наглого шпионажа. — О, а личная жизнь твоего Кости, ммм? Интересует? — с хитрой улыбкой он смотрит на то, как вовлеченностью зажигаются чужие глаза, а тело опасливо замирает, будто бы заранее впадая в анабиоз, не желая принимать участие в происходящем. Немного скрыв разворачивающиеся на экране действия рукой, чтобы широкой общественности сексуальное взаимодействие Саши с другим мужчиной не показывать, тот погружает Диму в истинно камерную атмосферу персонального ада, где ничто не мешает ему видеть, как в своём кабинете Костя томно целует другого и, горя желанием, стягивает с мужчины пиджак, — тот, блять, самый пиджак, который накидывал ему на плечи, как, видимо, делал всем, с кем спал. В жарком поцелуе Гецати отбрасывает ненужную вещь, принимаясь нетерпеливо оглаживать тонкое тело… Кажется, Дима забывает, как моргать. Досматривает до последней секунды, на которой видео, точно его сердце, обрывается, чернеющей пустотой заполняя пространство. Пусть сперва и хотелось запротестовать, уличив парня в глупой попытке выдать старую запись за недавнюю, желание пропало, стоило обратить внимание на знакомую чёрную рубашку, которую до сегодняшнего дня Дима никогда на Косте не видел. И кабинет… Это точно тот самый медпункт. Его парень успел запомнить хорошо. — Ну, как, познавательно вышло? — интересуется Артём, откладывая телефон подальше, чтобы, точно вампир кровь, до дна испить чужую боль и разочарование. — Ты не знал, что они спали раньше? Не думал, что Саша вообще ничего тебе не рассказывает… — он предпринимает последнюю попытку сопротивляться, стараясь держать лицо, не позволяя глупым сомнениям смутить его, подорвав доверие к Косте. — О, да? — Артём несдержанно смеётся, не в силах побороть хищную улыбку, рвущую привычный, бесстрастностью наполненный образ. — Если ты обратишь внимание на Сашу, то поймёшь, что это было сегодня утром. На своего Костечку-то ты успел насмотреться, я полагаю. Не сложно сложить два плюс два… Медленно теряя контроль, Дима, и вправду, смотрит на стоящего у входа Сашу, сбитый с толку чужими манипуляциями: тот, действительно, одет так же. На видео его видно полностью, так что сомнений не остаётся. Этого не может быть… Не может. Но, взглянув на Костю, под гнётом отчаянной надежды он замечает лишь излучающее благодатность, довольное, лоснящееся лицо, будто кричащее о том, что Артём прав, что мужчина лишь играет с ним, как продолжает играть и с Сашей, который, едва подойдя к нему, тут же обнимает того, не вызывая никаких негативных реакций. Будто бы Димы, блять, нет и не было никогда. — А чего ты радуешься? — апатично произносит Дима, смерив того холодным взглядом; на сдержанную реакцию, кажется уходят последние силы. — К Саше у тебя вопросов нет? — У нас свободные отношения… — В свободных отношениях ты шаришься в его телефоне? — резко бросает Матвеев, попытавшись для успокоения отпить переслащенный чай; мерзкая приторность горечью застревает в горле, будто бы этой ебучей горечи сейчас ему было недостаточно. Почувствовав, как стремительно подступают к глазам слёзы, он порывисто встаёт и, бросив последний взгляд на Костю, будто заметив его безмолвный зов, так же поднявшего взор, но — в пику его холодному и разочарованному — тёплый и тошнотворно теперь ласковый, поспешно выходит. Не зная, куда. Не зная, зачем. Лишь бы сбежать подальше. Забиться в уголок и в слезах собственных захлебнуться. Артём же, одарив Сашу торжествующим взглядом, оборачивается, принимаясь делать вид, что ничего не произошло. Лишь смачная оплеуха, отвешенная крепкой рукой Череватого заставляет его стянуть замершую на лице ухмылку. — Ты охуел? — опершись на стол, врывается парень, за которым тут же вырастает сперва фигура Ильи, подорвавшегося со своего места почти одновременно с Владом, а затем и поспешно подошедшего Олега. — Ты чё ему сказал, еблан? — Боитесь, что их всеобъемлющая любовь не выдержит маленького испытания? — скалясь, произносит Артём, нагло буравя взглядом Череватого. — Ты бы боялся, что твои белые зубы не выдержат моего кулака, ублюдок… — шипит Олег так, чтобы не напугать детей, но в то же время мысль свою донести весьма доходчиво, крепкими пальцами жёстко стиснув хрупкое плечо.

~~~ ♡ ~~~

Бывало ли у вас когда-то чувство, что человек, будучи абсолютно, казалось, открытым перед вами, любящий и до безумия трепетно проявляющий привязанность действиями и словами, оборачивается существом всецело ненавистным? Когда ранее тихие хлопки крыльев бабочек, кружащих внутри мёртвыми петлями от одних робких взглядов, сменяются отвращением к милому в недалёком прошлом образу, вызывающему отторжение теперь во всех своих воплощениях… Когда горючие слёзы начисто выжигают щёки, как вода святая жжёт нечисть, проливая свет на твою несусветную глупость… Когда хочется рвать голос в гулких рыданиях, смешавшихся с пронзительными криками, замещающими боль, моральную — от предательства, и физическую — от впившихся до крови и раздирающих тонкую кожу ногтей. У Димы, вот, бывало. Он никогда не считал себя сильным, но ожидать, что его так жутко размажет, парень точно не мог. Не видя дороги, тот шёл под ливнем, вымокая насквозь и хлюпая по едва начавшим собираться лужам так, что те, казалось, уже явно передислоцировались в его кроссовки. Слёзы смешались с дождём, больше не выделяясь, одним потоком орошая лицо и забираясь под футболку, мерзкими струйками задерживаясь на теле, не имеющем сил стереть их. — Дима! — заслышав ненавистный голос, Диме кажется, что он точно сошёл с ума, окончательно помешался на мужчине, теперь поселившемся в его сознании в виде слуховых галлюцинаций; обернувшись через плечо, тот встречается взглядом с первоисточником своих страданий, ловя себя на диком стремлении ускориться и побыстрее исчезнуть. — Отъебись! — несдержанно кричит он, когда, сорвавшись на быстрый шаг, чувствует, как за ним с громким топотом бегут, постепенно догоняя. — Дим, что случилось? — бросает в спину ему Константин, приблизившись почти вплотную. — Нихуя не случилось, Кость! — едва не столкнувшись с мужчиной, он резко разворачивается, не желая более униженно убегать, будто бы он был в чём-то виноват. — Ни-ху-я! — Дим, успокойся, — тянется к нему Гецати, пытаясь уложить руки на спину. — Я спокоен, блять, — отстраняется порывисто парень, с истинной яростью взирая на озадаченного мужчину; грудь его загнанно вздымается не от быстрого побега, а от эмоций, через край рвущихся и утягивающих за собой. — Не трогай меня! Глазами побитой собаки Дима смотрит на него, не понимая абсолютно искренне, как мог Костя с ним так обойтись? Пригреть, дать привыкнуть к себе, дать поверить, а после так безжалостно размазать, разбить, испинав и бросив, будто прошедшие недели ничего не значили для него. — За что? — тихо спрашивает он, почти себе под нос; а затем, неловко шмыгнув, продолжает чуть громче. — Просто ответь мне. Почему ты так поступил со мной? Что я тебе сделал?! Я думал… Я не совсем отбитый, Костя… — Нет, я не думал, что ты влюбился в меня до беспамятсва и хочешь прожить со мной всю жизнь, но почему-то… Почему-то я, блять, поверил, что нравлюсь тебе, — шмыгнув ещё раз, он тыльной стороной руки вытирает катящиеся по лицу слёзы, как если бы те можно было различить в потоке дождя, одновременно вновь пресекая попытку мужчины коснуться его. — Идиот. Повёлся… Идиот. Идиот… Идиот! ИДИОТ!!! — Я не понимаю… Правда. Я не понимаю… Не понимаю! Почему? Из-за того, что я… неопытный? Мелкий для тебя, да? Малыш, — последнее слово он говорит с максимально возможным трепетом, как сделал бы это по обыкновению своему Костя. — Конечно. Нахуй тебе такой сдался! Конечно… Не сдался. Никому бы такой не сдался. — Это обидно, Кость. Очень. Если бы ты сказал, я бы понял. Отстал бы и всё. Но нет… Ты решил обмануть. Решил врать мне в глаза, когда знал… — Дима замирает, нервно кусая губы, чтобы сдержаться, не сказать слов, которые рвутся, чтобы уколоть Костю, чтобы дать понять, какую боль тот принёс ему своим омерзительным поступком, в то же время выставив себя беззащитным, абсолютно разбитым в своём горе. Похуй. Пусть знает точно. Пусть услышит. — Я уверен… ты знал, что я… — начинает резво он, но останавливается, боясь закончить; порывисто вздохнув, он надрывно продолжает. — …что я люблю тебя. Губы его передергивает в нервной, истерической улыбке. Смотреть на мужчину Дима больше не в состоянии: резким движением тот отворачивается, зарываясь лицом в ладони в жесте абсолютно бессмысленном с точки зрения сокрытия собственного жалкого состояния, но неимоверно важном в разрезе самоуважения. Чтобы Костя не видел, что он плачет. Из-за него. Что он стоит такой весь промокший и разбитый. Из-за него. Всё из-за него. Ощущение назойливых рук на своём теле не вызывает ничего, кроме экстремально возросшего отвращения к мужчине, пусть тот, видимо, и пытается лишь успокоить его, как делал это раньше. Но сейчас… Сейчас это не сработает. — Руки убери, блять! Не трогай. Нужно было раньше трогать! Я ведь предлагал тебе столько раз трахнуть меня. Но ты сам отказывался! А с Сашей… — обида насквозь пропитывает фразы, Дима вновь разворачивается к мужчине лицом, давая взглянуть, как слёзы ярости сменяются слезами горького разочарования. — Потому что я тебе не нужен, да? Потому что я уродец, никчёмыш маленький. Конечно. Никчёмный. Ненужный. Жалкий. Он ничего не может с собой поделать. Слёзы катятся без остановки, а Дима лишь волком смотрит на Костю. На своего Костю, которого… которого так любит. Даже в эту ублюдскую секунду, когда из-за него хочет исчезнуть, низвергнуться в пучину, пеной оставшись на берегу, или в геенне огненной сгореть до тла, пеплом испачкав ебучую рубашку, к которой сильные руки, несмотря на сопротивление, жёстко притягивают его. — Дим… — в самое ухо говорит мужчина, осторожно проводя по дрожащей спине влажной рукой. Парень молчит. Высказав всё, его не покидает чувство, что это происходящее — ошибка. Одна огромная ошибка. Реальность, которой просто не может существовать, ведь не должно в мире быть такого, чтобы один и тот же человек стал и источником невероятной боли, и её же врачевателем. В тепле его рук Дима на секунду забывает обо всём, точно бы крылья ангела заслонили любые печали, оставив только его милую любовь, нежную-нежную, которая, стоит копнуть на миллиметр, тут же озаряет всё ярчайшим светом. — Дим… — пробует повторно достучаться Константин, опуская голову на чужую. — Послушай, пожалуйста. Я прекратил любые контакты с Сашей, как только понял, что, кроме тебя, мне никто не нужен. Правда. Ложь. — Я знаю, что врёшь ты классно. Но я видел всё своими глазами, — с нервным смешком говорит Дима, полностью, кажется, опустошенный; он уже не сопротивляется, позволяя рукам мягко оглаживать спину, а носу кротко зарываться в мокрые волосы. — Опиши мне то, что ты видел, — спокойно продолжает мужчина, не отрицая, давая выразить всё, что гложило его возлюбленного. — Какой же ты урод, Костя, — хмыкнув, произносит Дима, лбом потираясь о рубашку, искренне надеясь, что та из-за дождя полиняет. — Артём показал видео. Там ты, знаешь, прям со страстью хорошей такой, усаживаешь его на стол, целуешь… Сашу. Не меня. — И не в щёчку, — язвит парень, вспоминая видео покадрово. — Если хочешь сказать, что это он к тебе полез, можешь не пытаться. Ты был вообще не против. — А дальше? — сквозь стиснутые зубы говорит Константин, инстинктивно усиливая хватку, будто ощущая, что парень выскальзывает из его рук. — Дальше ты стягиваешь с него пиджак, — поражаясь чужой наглости, несдержанно бросает Дима, теряя всяческие крохи адекватности. — Сам секс мне не показали, ты уж извини, описать не смогу. Но мне и этого достаточно. — Ты… ты только попробуй меня услышать. Пожалуйста, — шумно втянув воздух, мужчина отдаляется, чтобы заглянуть ему в глаза. — Этот пиджак… Он же выглядел, как тот, который я дал тебе… Ну, в тот день, когда мы первый раз сознательно поцеловались, да? После концерта? — О, думаешь, это как-то исправляет ситуацию? — парень откровенно смеётся, покрасневшими глазами пытаясь оценить, за дурака его принимают, или за полоумного. — Какой-то охуительный сосательный пиджак? Тогда совсем другое дело… — Нет, ты не понял… — от нервов Костя машет головой, отчаянно надеясь собрать картину в единое целое. — Ты забрал его у меня той ночью. Сказал, что на улице жарко, так что мне он не пригодится, а ты будешь ходить в нём, чтобы все поняли… Несмотря на тёплый дождь, Дима чувствует чётко, как ледяной водой его окатывает осознание. Это правда. Костин пиджак до сих пор лежит у него в комнате, он должен был давно его вернуть, но Лина попросила одолжить тот на сегодняшний вечер. Дима обещал спросить разрешения… И забыл. Обо всём. — Прости… — нагнанный истинным ужасом, в оторопи говорит парень, резко порываясь прикоснуться к мужчине, но останавливает себя, так и замирая на половине пути, обессиленно опустив руку. — Прости, пожалуйста, Кость. Я дурак. Новые порции слёз от своей глупости накатывают моментально. И теперь, каким бы бредом это ни было, ему хочется сбежать ещё больше от собственного позора и от того, что посмел сомневаться. В Косте и в его честности. Но едва он пытается отодвинуться, мужчина лишь крепче стискивает его в объятьях, позволяя утопить лицо в поруганной не так давно рубашке. Тело неумолимо дрожит, не поддаваясь на уговоры прервать цепь самоуничижительных поступков и ни на секунду не прекращая резонировать чувствами, одномоментно обрушившимися на сердце. — Тише, Дим, — Костя продолжает гладить его, не взирая ни на что, не отдаляясь, мягким шёпотом постепенно выводя из состояния полной прострации. — Ничего ужасного не произошло. Правда. — Пиздец… Я мог… Из-за меня мы могли… — сквозь слёзы Дима едва может выдавить несколько слов, не понимая, как собрать те в предложение, которое хоть на толику способно отразить его сожаление. — Не из-за тебя, — голос его сперва звучит мягко, но после мигом окрашивается тяжелыми, агрессивными нотами, обращенными к абсолютно другому человеку. — Из-за одного подлого змеёныша… — Но я ему поверил, — тихо, едва слышно, говорит Дима с горестным смешком. — Ты поверил, потому что я не убедил тебя в том, что никто другой для меня и рядом не стоит с тобой, — заметив чужую реакцию, Костя усилием воли заставляет себя вернуться к спокойному тону, наполненному теперь лишь участием и нежностью. — Взять и упустить тебя, обидеть… Я никогда бы так не поступил. — Я подумал, что ты не можешь хотеть быть со мной, — отчего-то Диму гложет отчаянное желание объясниться, доказать, что это он тут глупый и неправильный, а не Костя дал ему шанс сомневаться; слёзы сожаления с новой силой обрушиваются на лицо, заставляя то сильнее уткнуться в грудь, а руки крепко-крепко сжать спину в мнимой попытке не отпустить. — И в моей голове всё сошлось. — Мой милый… — с улыбкой, больше огорченной чужим расстройством, нежели добродушной, говорит Костя, вновь укладывая голову на чужую. — Боже… Ну, не плачь. Всё хорошо. — Я ненавижу Сашу, — почти рычит парень, по-прежнему дрожью резонируя в теле мужчины. — Он ещё пожалеет о том, что тебя обидел. Я обещаю. Движимый нежностью Костя осторожно убирает с его лба прилипшие, волнами изгибающиеся волосы, и кротко приникает губами к освободившемуся месту, не желая, но неизменно привлекая внимание Димы, медленного поднявшего на него полный уязвленности и сожаления взгляд. Не в силах сдержаться, мужчина большим пальцем стирает влажные дорожки слёз со щёк, вновь укладывая чужую голову к себе на грудь, но не отпуская, лишь спустившись чуть ниже, чтобы восстановить объятие, бессмысленно прикрывая слегка подрагивающее тело от стремительно набирающего силу дождя.

~~~ ♡ ~~~

— Ты что о себе возомнил? — резким, тяжелым движением Константин с силой прижимает худощавое тело Саши к стене; тот от неожиданности прикладывается головой столь сильно, что на мгновение взгляд его мутнеет, после чего тут же наполняется флёром почти полностью скрываемого страха. — Пройдём в кабинет? — спокойно говорит он, будто массивные руки, схватившие его за грудки, были не более чем пустым фарсом. — Или хочешь всей администрации рассказать о своей личной жизни? Мужчина откровенно издевается, играя с огнём, адовым пламенем бурлящим, сжигающим сдерживающие узы терпения, тот заигрывается, в бахвальстве не видя границ. И всё же Костя ненадолго отступает, чтобы чуть трясущимися пальцами Саша смог открыть кабинет, после горделивой походкой следуя внутрь. — Что ты ему сказал? — в спину задаёт вопрос мужчина, едва прикрыв дверь; собеседник же, будучи на вид в разговоре абсолютно не заинтересованным, лишь ухмыляется в ответ, резко развернувшись и театрально присев на край стола. — О зонтах ты не слышал, да? — заявляет с усмешкой он, взглядом намеренно долго очерчивая фигуру мужчины. — Что ты ему сказал?! — несдержанно повторяет Константин, подойдя ближе. — Я не понимаю… — Что ты, блять, ему сказал, я спрашиваю? — угрожающе нависнув, мужчина с искренней яростью смотрит на Сашу, от неожиданности резко дернувшегося и тут же, видимо, разозлившись на себя, приосанившегося и натянувшего вызывающую улыбку. — Успокойся, Костя, — мягко говорит он, пальцами легонько пробегая по груди от самого верха живота до ключицы. — О чём ты говоришь? — Не придуривайся, — практически рычит в ответ Константин, прожигающим взглядом пронзая мужчину. — Что за спектакль ты устроил для Димы? — О… проблемы в раю? — смеётся тот, потянувшись, чтобы кокетливо огладить подбородок, но тут же нарывается на чужую ярость, с силой поднятый с насиженного места и с размахом приложенный о стену; шумно втягивая воздух, ноздри Константина, будто драконьи, расширяются столь сильно, что, кажется, в какой-то момент хрупкая фигура Шепса этой циркуляции не выдержит. — Я ничего не говорил ему, — нервно сглотнув, с дернувшейся улыбкой заявляет Александр. — Ты думаешь, я тут играю с тобой?! — почти кричит мужчина, с большим нажимом вдавливая в того стену, расстояние сокращая до миллиметров. — Играешь ты по-другому, Кость, я же знаю… С размаху Гецати ударяет кулаком в нескольких сантиметрах от лица Шепса, инстинктивно зажмурившегося и вздрогнувшего от перспективы удара. Борясь с накатывающей паникой, тот осторожно переводит взгляд на стену, где зиждутся теперь угрожающие кровавые отметины. Кадык его несдержанно дёргается, а сам он, кажется, немного сдаёт позиции. — Вежливый диалог закончился, — жёстко оповещает Константин, убрав руку от чужого лица. — И что теперь? — сглотнув, произносит Александр уже не так строптиво. — Ударишь? Меня? — За Диму? Не сомневайся, — чуть успокоившись, отвечает он на вопрос, который и задавать-то было глупо. — И что же ты… правда, влюбился? — спрашивает мужчина сперва спокойно, будто бы даже с какой-то лёгкой, едва ощутимой долей грусти, но затем вновь спешит по-змеиному извернуться, показав длинный язык. — В нашего малыша-Димочку? Конечно… Такой юный, податливый, нежный мальчик… — Он стоит тысячи таких, как ты… — выплёвывает, не раздумывая, Константин, чуть усмиряя пыл. — Ох, не сомневаюсь! — видимо, почувствовав отпущенные вожжи, истерически смеётся Саша. — Трахается прекрасно, да? Стонет под тобой, как шл… — Заткнись! — вскипев за секунду, Костя снова берёт его за грудки, конкретно так приложив головой о бетон. — Дима бы никогда про тебя такого ни сказал. И этим он лучше… Лёгкий скрип половиц, сопроводившийся столь же невесомым звуком открывания двери, оповестил говорящих о том, что в комнату робко вошёл кто-то ещё. И Константин точно знал, кто это: обозначив своё присутствие, Дима смело приблизился к ним, остановившись рядом со своим мужчиной. — У тебя до сих пор бинокулярное зрение только благодаря ему, — чуть смягчившись в присутствии парня, тот подбадривающе оглаживает его спину, неизвестно, кого успокаивая больше. — Ты уверен? — Да, дай мне минуту, — с лёгкой улыбкой Дима благодарно кивает, преисполненный удовлетворённости от разговора, который подслушал. По-прежнему злобно косясь на Шепса, мужчина удаляется, всё же остановившись у входа, не давая Диме остаться наедине с Сашей, от которого ожидать можно было теперь любую пакость, но и не мешая, позволяя тому сделать то, что он хочет. Даже если сам Константин был в корне с этим не согласен. — Не знаю, зачем я вообще это говорю, после того, что услышал. И я не знаю, зачем ты это сделал и сказал… — Дима звучит проникновенно, в довершение своих слов протягивая руку и, не получив возражений, пальцами обхватывая чужую. — Но я хочу, правда, чтобы у тебя всё наладилось. — У меня всё прекрасно, — с дрогнувшей от напряжения улыбкой отнекивается Саша, но из хватки не выбирается. — Как скажешь, — парень прикрывает глаза, чуть опуская взгляд, будто бы спорить не хочет, но и ошибочность мнения понимает. — Ты ведь Артёму реально нравишься, раз он для тебя такую хуйню сделал. Да и вообще… Не делай глупостей, Саш. По-доброму улыбнувшись, Дима смотрит на него без осуждения и жалости, в глазах его читается лишь понимание и принятие, не требующие ответных слов и покаяний. И всё же, уже почти уходя, тот быстрым движением обнимает Сашу, прижав к себе так трепетно, словно не из-за Шепса он лишь благодаря рассудительности Кости не разругался с тем в пух и прах. Стоя лицом к выходу, замерший в объятиях мужчина видит чётко, как Гецати безмолвно хмыкает, но, завидев чужой, полный болезненной уязвимости взгляд, улыбается едва заметно, будто безмолвно говоря: «Вот поэтому я с ним», и расширяя улыбку в момент, когда Дима, удовлетворенный своим поступком, возвращается и настойчиво утягивает возлюбленного за собой. Прикрыв руками лицо, Саша сокрушенно опускается на диван, чувствуя, как горькие, лишь колоссальным усилием воли сдерживаемые слёзы прорываются наружу.

~~~ ♡ ~~~

В том, чтобы лежать в кровати Кости, было особое наслаждение. Шум дождя, мелкими каплями стучащего по стёклам, приятно дополнял уютную атмосферу тёплой, мягкой постели, в которой обнаженный парень валялся, укутавшись в плед, любезно предоставленный обладателем, сразу после Димы ушедшим в душевую. Для полноты идеальной картины не хватало только его. Ах, если бы к бархатистому пледу добавились ещё и ласковые руки мужчины, нежно обнимающие и согревающие посредством контакта с приятным телом… Отбросив мысли о произошедшем, Дима продолжал, слегка ёжась в своём довольно массивном пледе, местами собирая тот и укутываясь, задумчиво лежать у окна, наблюдая за живописной мрачностью сегодняшней погоды, пока скрип половиц не заставил, наконец, от занятия отвлечься, через плечо взглянув на вошедшего. Конечно, никто, кроме Кости это быть не мог, но как-то не хотелось быть застанным голым в его постели кем-то другим. Хотя, честно говоря, может и хотелось. — Держи, — с лёгкой улыбкой мужчина протягивает ему кружку, из которой идёт видимый пар, оповещая о температуре напитка; на стол рядом он ставит пакетик с пряниками и располагается на кровати подле парня, тут же приподнявшегося и по-турецки, поправив плед, чтобы не вызывать смущения, усевшегося, поспешно принимая угощение. — Обед ты пропустил, хоть так перекусишь. Если есть пряники… …будет и кнут? Усмехнувшись про себя, Дима игнорирует мелькнувшую в голове шутку и намеренно придвигается ближе, чтобы Костя, поняв намёк, забрался на постель, приобняв его и позволив спиной опереться на его грудь. Когда собственные губы касаются краешка кружки, он чувствует, как чужие, обжигая не меньше, чем горячий чай, приникают к его шее, заставляя отчаянно сосредоточиться на том, чтобы помнить о кипятке в своих руках. Спустившись на плечи, мужчина слегка отодвигает плед, позволяя открыть побольше площади тела, которую тут же усеивает новой порцией неспешных, слегка будоражащих чувства поцелуев, тягучих, смакующих каждый миллиметр кожи, жаром расходящихся внутри. — Согрелся хоть чуть-чуть? — дыхание Кости опаляет, заставляя нервно сглотнуть от накатившей потребности в продолжении касаний. — Как бы ты у меня не заболел… Вон, щёки уже красные. — Это… это не от болезни… — неловко говорит Дима, усмехнувшись от осознания, что мужчина, вероятно, даже не понял, о чём он. — Ты мне лучше скажи… Если у тебя есть душ в корпусе, то зачем на мой день рождения ты пошёл в общий? Этот вопрос интересовал его давно, но почему-то задать тот захотелось именно сейчас. И не зря. Сдерживая неловкую улыбку, собеседник, застигнутый врасплох, ощутимо смутился. Не всё же тебе меня смущать. — Догадаешься сам? — чуть склонив голову, Костя губами касается чужого виска, вспоминая о болезненном для парня ударе о кафельную плитку. — Побоялся, что ты расшибёшься. И не зря… — И всё? — Дима, очевидно, в попытку оправдаться не верит. — Ну… и на тебя хотел посмотреть ещё разок… Костя говорит с улыбкой, такой нежно-нежной, что пошлости никакой в словах его не усматривается. Покрепче обняв, тот руки скрещивает на груди Димы, мягко вбирая чужие ладони, огибающие кружку, в свои. Оставив короткий поцелуй на щеке, мужчина вынуждает того неловко опустить взгляд, чтобы тем, естественно, зацепиться за их, будто на картинке из Pinterest, сцепленные руки. Внутренне умилившись тому, как Костя большим пальцем трепетно поглаживает костяшки, Дима с грустью для себя отмечает разбитые чужие. — Ты чего, Дим? — почувствовав напряжённость парня, Костя ещё раз целует того в щёку, мягко потираясь кончиком носа. — Ничего… — отставив кружку, Дима двумя руками обхватывает чужую поврежденную руку. — Просто… Ты так защищал меня сегодня… Это было… не знаю… приятно? — Я ничего такого не сказал… — Меня никто никогда не защищал, — обрывает его парень с отрешенным довольством, после чего медленно подносит удерживаемую руку ко рту и осторожно, чтобы не вызывать болевых ощущений, целует костяшки. — Теперь она заживет быстрее, — поджав губы, Костя улыбается чужому жесту, абсолютно не ожидая его. — И не волнуйся об этом. Пострадал за правду, подумаешь… — Я люблю тебя, Кость, — тихо говорит Дима, обернувшись так, чтобы усесться на бедра мужчины, полностью забывая о наготе; обхватив руками его шею, тот с лёгкой, откровенностью лучащейся улыбкой смотрит в его глаза. — Вот такая моя правда. Не вынуждая отвечать, Дима целует, не обращая внимание на то, как плед медленно спадает с плеч, оголяя грудь и оседая так, чтобы лишь частично прикрыть бёдра. Весь он поглощён процессом всецело, поглощен его Костей от кончиков волос до каждого миллиметра кожи, весь в нём и только в нём. Наслаждаясь чужой податливостью, парень льнёт активнее, языком оглаживая губы, чуть отстраняясь, чтобы томительное удовольствие с новой силой ударило по ним, а затем вновь приникает, влажно и с жадностью терзая их с молчаливого — не в полной мере, ведь тот всё же иногда издавал прекрасный, являющийся чем-то средним между мычанием и стоном звук, моментально заставляющий всё нутро сотрястись от желания, — согласия мужчины, благодатно принимающего любое его действие, лишь осторожно придерживая руками разместившееся на нём тело и вальяжно оглаживая точеные границы. — Дииим… — только в момент, когда в живот Кости ощутимо упирается чужой член, недвусмысленно намекая, к чему взаимодействие ведёт, он подаёт голос. — Пора остановиться. — Не хочу останавливаться… — резким движением опрокинув мужчину на кровать, Дима чуть съезжает по бёдрам наверх, чтобы намеренно усесться поближе к чуть раздвинувшимся полам халата; руки парень размещает на груди, нависая над поджарым телом так, чтобы собственной почти улечься сверху. — Вдруг кто-то зайдёт… — Думаешь, если я просто буду голый лежать с тобой в постели, ситуация изменится кардинально? — смеётся в чужие губы Дима, играючи касаясь тех абсолютно невинным поцелуем; плед с него окончательно спадает, оставаясь болтаться где-то на голенях, способный защитить лишь от случайных фут-фетишистов. — Мы же не расстаёмся… — по Косте видно, что сдерживается тот с трудом, но пойти против своей правильности всё же не может. — Вернёмся в город, и у нас всё будет… — Хочу, чтобы мой первый секс был здесь, — с нажимом проведя по его груди ладонью, медленно перебравшейся от сосков до самого низа живота, Дима говорит, каждое слово запечатлевая касанием на губах мужчины, в паузах подольше задерживаясь в контакте, чтобы чуть прикусить тонкую кожу. — Где мы впервые встретились… — Тогда нам придётся заняться этим на крыльце… — на выдохе нервно шутит Костя, предвкушая момент, когда ловкие пальцы, наконец, доберутся до цели. — Не придирайся, — лёгким, распаляющим смешком отзывается парень, чувствуя, как его бёдра сильнее стискивают крепкие руки, явно перечащие их хозяину. — Пожалуйста. — Диииииим… — тянет в последней попытке образумить мужчина, вопреки словам настойчиво оглаживая тело, прижимая ближе и норовя подсознательно эскалировать происходящее. — Коооооостя, — повторяет с намеренной пародистической схожестью тот, издевательскими нотками заставляя партнёра несдержанно засмеяться, носом по-собачьи быстро-быстро потеревшись о кончик чужого. — Я тоже так могу. Шумно выдохнув, Костя деликатно отодвигает Диму рукой, вынуждая вновь сместиться с бёдер на кровать в абсолютном непонимании от того, почему мужчина внезапно поднялся с неё и в несколько шагов исчез за углом, оставив в замешательстве хлопать ресницами, задаваясь единственным рациональным вопросом. Какого хуя..? Я, значит, умоляю тебя меня трахнуть, лежу тут с голой жопой, а ты просто взял и съебался? Константин Гецати, блять, кто ты такой вооб… Додумать он не успевает, мужчина возвращается, с собой принеся небольшой, но обладающий очевидной функциональностью тюбик, тут же возрождающий утраченное на мгновения настроение. О чём-то размышляя, Костя останавливается у входа, чуть нахмурив брови. — Мне включить свет? — спрашивает он, переведя взгляд на Диму. — Нет, не надо, хочу полумрак… — отвечает, не раздумывая, парень, представляя, как некомплиментарно будет выглядеть при подчеркивающем все изъяны свете, несуразным видом сбивая всю атмосферу. — Конечно, — с лёгкой улыбкой говорит Костя, подойдя к кровати и беззастенчиво протягивая смазку, в руках Димы та уже не кажется такой небольшой, кроме того, к его горделивому удовольствию, она не вскрыта, а, значит, выделена специально для него. — Мне тебя оставить? — Эм. в смысле? — он не выкупает абсолютно честно, по-глупому уставясь на мужчину, неловко замершего рядом. — Ты хочешь, чтобы я был с тобой, пока ты… ну… — тот намеренно долго подбирает слова, желая дать ему время понять, что имеется в виду, но, к сожалению, его по-прежнему не понимают. — Пока ты готовишь себя. О боже… Блять. Я еблан. Он хочет, чтобы я растянул себя для него? Пиздец. Я же… — Я… Я просто думал, ну, что… — опустив взгляд и смущенно прикусив губу, Дима несдержанно терзает в руках лубрикант, с которым, пусть в теории и представляет, на деле откровенно не в курсе, что делать. — Ты же опытный… может… Ты сам всё сделаешь…? Пиздец-пиздец-пиздец. Он же хотел меня… А теперь я опять, блять, ребёнок, который нихуя не знает. Нужно было что-то, кроме порно, смотреть, блять. Там-то сразу вставляют и всё… — Дим, — чуть склонив голову, чтобы поймать чужой сокрушенный взгляд, Костя любовно смотрит на него, не злясь и не разочаровываясь, как тот уже успел себе надумать. — Я очень редко это делал сам, но если хочешь… — Хочу, — тут же заявляет Дима, в подтверждение поспешно кивая, точно собачка на приборной панели, а после облегченно выдыхает, сосредотачиваясь на наблюдении за тем, как мужчина медленно развязывает свой халат, открывая приятную глазу картину поджарого тела и навевая воспоминания о том, как впервые удосужился возможности его увидеть, тогда удосужившись лишь возможности слегка потереться об узел. — Только не переживай, хорошо? Мне нужно, чтобы ты полностью доверился мне… — благодушным тоном произносит мужчина, плавно опуская партнёра на кровать, когда же сам нависает сверху, вновь приникая губами к чужим, медленным, тягучим поцелуем настраивая на расслабляющую волну. Ловким движением тюбик, из крепко вцепившейся в него руки, перетекает в руку Кости, тут же открывшую его и, раскрутив, смачно выдавившую содержимое на пальцы. Влажные и липкие, те привычно обосновываются на члене Димы, если и вызвав ненадолго замешательство, то с первым же смещением по стволу, оборвав любые сомнения. Он гладит сперва нежно, давая привыкнуть к ощущениям, насытиться медлительными, протяженными касаниями, а затем, чувствуя, как стремительно твердеет чужая плоть, принимается стискивать кольцом пальцев сильнее, добавляя давление и соразмерно наращивая темп. До этого хаотично оглаживая руками Костино тело, Дима порывается спуститься ниже, коснуться налитого члена, показательно уперевшегося ему в бедро, но едва он соскальзывает с рельефного пресса вниз, его останавливают, заставляя непонимающе раскрыть глаза. — Не нужно, малыш, — на выдохе говорит Константин, оторвавшись на мгновение от поцелуя. — Я и так очень хочу тебя, а нам ещё готовиться… Если и можно было сказать что-то сексуальнее этого, то явно не Диме. Да, для него один тот факт, что любимый мужчина столь страстно — а степень страсти он, будьте уверены, оценить смог бы и в полной темноте и со зрением минус десять — желал его, что он, будучи абсолютно искренним в своих эмоциях, сдерживал себя, чтобы не причинить боль, не вызвать отвращение, хотя вполне мог бы взять насильно или принудить, напрочь убивало стеснение и зажатость, красочными баннерами вывешивая по всюду мигающую надпись о том, что ему нечего опасаться, не нужно больше чувствовать себя ущербным или недостойным. Прямым текстом Диме сказали. Достоин. И с этих слов ему снесло крышу, срезало тормоза, сорвало резьбу и все-все-все эвфемизмы того, что контроль, который ранее, казалось, был ему нужен, чтобы ни в коем случае не напортачить, сказав или сделав что-то не то, был потерян. Даже не так. Сознательно отменён и изгнан в долгий ящик для тех, кому нужно показаться идеальным. Не для Кости. Пальцами одной руки он чувственно вцепляется мужчине в загривок, притягивая, глуша рвущиеся стоны в чужом подставленном рту, лаская уши лишь негромким томным мычанием, другой же Дима гладит рельефную грудь, ловя скрытое удовольствие от того, как вздрагивает та после очередного сорванного звука. Будто специально, чтобы не дать малейшей власти, Костя принимается за головку, потирая ту, хлюпающе, безумно влажно двигаясь по ней, терзая чуткие рецепторы, реагирующие на каждое надавливание, заставляя парня запальчиво изгибаться, ярко показывая степень возбуждения. — Боже, — не выдержав, в поцелуй мычит Костя, продолжая ласки. — Обожаю, когда ты такой… А Диме и стараться не надо для этого, даже напротив — стоит отпустить себя, отбросив стеснение и неловкость, как тот магнитом притягивает мужчину, не имеющего никаких шансов отказать ему, точно бы каждый негромкий вздох тайным приворотом был пронизан, а запах возбужденного тела, порывисто втягиваемый при поцелуях, целиком состоял из афродизиака. Абсолютно не следя за руками, парень вспоминает о них лишь в момент, когда Костя внезапно прекращает имитировать фрикции: своей, вымазанной в смазке рукой тот хватает его собственную и переносит на влажный член, двигая ей, как кукловод двигает шарнирным болванчиком. — Ммм..? — возникший вопрос остаётся непроизнесённым, теряясь в пытливом мычании. — Потрогай себя, — томно говорит мужчина, плотнее сжимая чужую руку в очевидной демонстрации просьбы. Окончательно оторвавшись от члена, Костя мягко спускается по бедрам ниже, требовательным жестом предлагая согнуть ноги в коленях, что Дима охотно делает. От возбуждения сознание откровенно плывёт, податливо реагируя на любые действия, способные исполнить его давнее желание, которое сейчас, кажется, полностью завладело им. Потеряв необходимый контакт, он продолжает развязно трогать себя, наблюдая за тем, как Костя выдавливает обильное количество смазки на пальцы, а после с очевидной целью тянется к нему, заставляя тело проникнуться лёгкой дрожью, то ли от предвкушения, то ли от страха. Когда влажные пальцы, наскоро поиграв с яичками, с нажимом проходятся по промежности, Дима неожиданно для себя подаётся вперёд, ближе к приятному давлению, подсознательно нуждаясь в большем. Выкручивая головку, он чувствует, как Костя принимается оглаживать вход, мягко, расслабляюще вальсируя по колечку мышц, вязкой жидкостью забираясь внутрь и растекаясь по ягодицам. Эти движения… Нежные, умелые пальцы, скользящие по уязвимому, ранее никому не доступному месту, надавливающие правильно, лёгким трепетом отдающиеся внутри и заставляющие сгорать от нетерпения, то и дело сглатывая и отводя глаза, не в силах наблюдать за тем, с каким упоением мужчина наблюдает за ним, приводят к тому, что собственная рука всё медленнее ласкает себя, в стремлении продлить удовольствие почти прекращая всяческие действия. — Поначалу будет некомфортно, — сквозь пелену возбуждения Дима не сразу понимает, к чему мужчина ведёт, располагая палец на входе, совсем немного поджимая тот подушечкой. — Но, если будет больно, не терпи. Говори сразу. И только парень хочет горделиво заявить, что больно с Костей ему точно не будет, как кружащий у колечка мышц палец, преодолевая подсознательное сопротивление, проталкивается внутрь, заставляя тут же шумно втянуть воздух и заскулить от свалившегося инородного, неприятного ощущения, будто ледяной водой окатившего парня, резко дёрнувшегося и вцепившегося в бесцельно лежащий рядом плед. А ведь он едва ли вошёл на половину… Или… хоть на четверть… Боже… Это будет так ужасно? — Малыш… — сокрушенно вздохнув, мужчина с трепетом смотрит в его испуганные то ли от ощущений, то ли от собственной реакции глаза; уголок его рта нервно дёргается, будто бы желая приободрить понимающей улыбкой, но боясь показаться неуместным. — Я буду очень медленным, хорошо? Дождавшись короткого кивка, Костя не спешит продолжать. Заняв, кажется, позу, которая должна быть признанной самой неудобной в мире, он вновь нависает над Димой, губами касаясь чужих, мягко, тягуче возвращая помрачённое желание. Кое-как уперевшись на локоть, тот возвращает руку на член парня, принимаясь умеючи ласкать тот, в то же время приятно стискивая тонкие пальцы под своими успокаивающими поглаживаниями. И лишь услышав возобновившееся довольное мычание, слившееся с ощущением от того, как от сбившегося дыхания подрагивает живот, Костя продвигается чуть дальше, не переставая отвлекать от растягивания феерией других действий. Полностью выйдя из чужого тела, он буквально утапливает пальцы в смазке и снова проникает внутрь, от влажного, хлюпающего звука собственной задницы, заставляя Диму непроизвольно застонать. Конечно, процесс по-прежнему был далёк от приятного, но в сочетании со всем остальным, едва терпимое чувство, с поступательными движениями всё больше и больше теряло свою тягостность, уступая чему-то новому, томительно интригующему и манящему ровно до тех пор, пока, чуть отдаляясь и продвигаясь в очередной раз, мужчина не огладил место, от прикосновения к которому парень ощутимо вздрогнул и раскрыл рот, несдержанно выпустив воздух. — Получше стало? — с улыбкой Костя подхватывает чужой, раскрытый от внезапного всплеска удовольствия рот, будто по это реакции состояние партнёра было не очевидно. Отозвавшись приятным мычанием на предположение, Дима укладывает ладонь на чужую щёку, пальцем придерживая подбородок так, чтобы поцелуем, как единственным физически доступным способом, выразить одобрение происходящего, подкрепляя желание продолжать. А Костю дважды просить не надо. Стоит парню привыкнуть, он всё наращивает частоту, то и дело срывая ласкающие уши всхлипы, и ярко чувствуя, как тот и сам начинает невольно подаваться ближе, пусть в его положении это и не совсем удобно. Стремясь ему помочь, Костя полностью выходит, напоследок мягко огладив проход, на который вновь изливается теплый лубрикант, предвещая проникновение второго пальца, занявшего будто бы последние миллиметры пространства. — Ты такой красивый… — оторвавшись от поцелуя, говорит мужчина, проникая до упора, кажется, уловив налет нервозности партнёра и поспешив отвлечь теперь уже вербально. — Я так хочу тебя… Никакое давление внутри не сравнится с приятными, ласкающими гордость и пошатнувшееся самомнение словами, из уст любимого звучащими так восхитительно, что небольшой дискомфорт от растяжки более никакого значения не имел. Чувствуя, как Костя распаляюще ласкает его член, нежно-нежно готовит для себя и в то же время осыпает комплиментами, абсолютно искренними даже в момент, когда парень своей неопытностью явно причиняет ему неудобства, он чувствует себя поистине счастливым. — Самый-самый… — шепчет ему в губы мужчина, третьим пальцем мягко приникая ко входу. Дима больше не дрожит, привыкло ли тело, или возбуждение окончательно накрыло, он принимает тот почти без сопротивления, всецело отдаваясь тому, как благостно гладят чувствительную головку Костины пальцы, столь же бережно ласкающие его внутри, никакого беспокойства больше не вызывая, быть может, лишь от того, чтобы раньше времени не излиться, забывшись в приятных ощущениях. Хаотично оглаживая мужчину, притягивая за спину, проходясь ладонями по груди, парень теряется, подсознательно требуя от него двигаться быстрее и сильнее, чтобы поскорее достигнуть такого желанного пика, насаживается сам, одновременно толкаясь в чужой кулак, плотно облегающий собственные пальцы. — Нужно перевернуться, — оторвавшись от поцелуя и медленно лишив парня всех прикосновений, говорит Костя, вызывая замешательство, исчезнувшее в момент, когда мужчина откладывает упаковку от презерватива подальше, натягивая тот на свой член, широким движением скользя по стволу и сдабривая обильным количеством смазки. — Я хочу так, — не в силах отвести взгляд от чужого, массивного, во весь размер маячившего перед глазами органа, Дима сглатывает, чуть прикусывая припухшую от поцелуев губу. — Хочу видеть тебя. — Насмотришься ещё, — показательно лаская себя, мужчина улыбается, свободной рукой несильно хлопая по бедру, как бы подгоняя парня. — Правда, Дим, если не хочешь завтра ехать стоя, нужно встать на колени. — Вот так мы заговорили… — играючи ухмыляется тот, всё же, последовав совету, переворачиваясь на живот и вставая так, чтобы намеренно отклячить попу, расставив ноги и ужасно пошло выгнувшись, позволяя стоящему члену повиснуть в открывшемся пространстве, сочась смазкой, стекающей одновременно и по бедрам; повернув голову, желая оценить реакцию на свою шалость, он натыкается на полный бесстыдной похоти взгляд. — Секси? — Очень, Дим, — посмеивается нервно Костя, поспешно подобравшись ближе, головку угрожающе подводя к сочащемуся смазкой входу, давая ощутить прикосновение латекса; свободной рукой он удерживает парня за бедра, чтобы тот, не дай Бог — насколько в данном контексте эта фраза уместна, опустим, — не дёрнулся, навредив себе или ему. Плотно сжимая тазовые косточки, мужчина медленно просовывает головку внутрь, тут же беспокойно вздыхая. Парень, естественно, сопротивляется. Не специально, нет. От непривычных ощущений тело противится происходящему столь яростно, что даже собственное желание не способно затмить страх инородного давления внутри. — Точно готов к тому, что дальше будут не пальцы? — пытаясь чуть разрядить обстановку, избавившись от передавшегося, видимо, половым путём волнения, интересуется он, замерев и не двигаясь, пока не дождётся реакции, выразившейся в коротком «угу», а после проникновения уже в более пронзительном «блять». Это пиздец. Костя внутри просто огромный. Он давит, распирает, растягивая стенки так, что, кажется, ещё миллиметр и его собственное тело просто разорвётся, не в силах вместить его. Но этого не происходит. Пыхтя и тяжело вздыхая, тот постепенно продвигается, пока не входит целиком, располагаясь теперь так близко, что ягодицами можно было легко ощущать его бедра. Дима же… Дима скулит отчаянно, дрожа и вцепляясь в матрас, прикрывая глаза и щурясь от замерших в уголках слезинок. — Ты как? — на выдохе спрашивает мужчина, освободившуюся руку перекладывая на слегка потрясывающийся живот, тут же принимаясь тот успокаивающе поглаживать. — Это вообще не пальцы, Кость… — тянет натужно парень, чуть шмыгая носом. — Ты засунул в меня какой-то… Боже… — Сочту за комплимент, — неловко усмехается он, чувствуя, как чужое тело нервно сжимается на нём. — Так мне… продолжать? Или… — Давай уже… — несдержанно откликается Дима, лицом утыкаясь в подушку, а бедрами подаваясь назад, чтобы очередным приступом дрожи заставить мужчину начать. И тот начинает. Положив руку на член парня, он синхронно, медленно-медленно, приступает к движениям сперва с малой амплитудой, затем переходя к постепенному ускорению, по-прежнему плавному и сдержанному, пусть, кажется, свой пыл унять ему удаётся с трудом. Вместе с этим боль понемногу уходит, заменяя жарким, до этого не знакомым наслаждением от сочетания физиологии с томными, безмерно сексуальными звуками, которыми Костя сопровождает каждое действие, тяжелыми вздохами и натужным, утробным пыхтением, кричащими о желании, откровенном и нескрываемом. Диме хорошо. Правда. Даже нелепая, казалось бы, унизительная поза, его больше не тяготит и абсолютно не смущает. Толчок за толчком срывают с его губ стоны удовольствия, позволяя всецело отдаться на растерзание умелым движениям, комкая покрывало и ужасно слюнявя подушку неконтролируемыми прикусываниями, пока тот топит в ней отчаянно рвущийся скулёж, который тонкие стены корпуса едва ли смогли бы сдержать. Ускорившись, Костя насаживает его так быстро, что собственные всхлипы накладываются друг на друга, превращаясь в один протяжный, но сбивчивый вой, в то время как его рука, столь же яростно ласкает откровенно сочащийся член, готовый в любое мгновение излиться, изнемогая от желания прекратить сладостную пытку. Последние силы заканчиваются, когда парень, полностью теряя связь с реальностью, утопая в веренице стонов и вздохов, таких пленительных, что сознание вовсе не пытается более противостоять бурлящим внутри чувствам, ощущает, как Костя резко выходит, давая почувствовать, как пульсацией кроет его член, и не может больше сопротивляться, чтобы самому не пропасть в диком, волной накрывшем сокращении измотанных мышц, порциями вырывающейся спермы окропляя пальцы мужчины и покрывало. Измотанным мешком, мягко укладываемым чужими руками на постель, тот погружается в приятную посторгазменную негу, желая лишь того, чтобы его партнёр устроился рядом, обдавая запахом и обнимая крепко-крепко. Дыхание его всё ещё неровное, но медленно возвращающееся в норму, чуть сотрясает живот, по-прежнему помнящий дрожь, пробившую тот совсем недавно, как и член, теперь без внимания опадающий, лишь влажным блеском и следами спермы напоминающий о своей судьбе. — Если королевская ночь всегда такая, то я готов остаться на ещё одну смену… — задумчиво говорит Дима, обернувшись к Косте, который, будь он неладен, уже поднялся с постели, принявшись на ватных ногах что-то делать; впрочем, пока тот гуляет по комнате, сверкая голым членом, ему готовы бегство простить. — Для тебя теперь любая ночь может быть такой, — с лёгким смешком говорит мужчина, всё же опустившись где-то позади, о присутствии оповещая лишь прогнувшимся под тяжестью тела матрасом и прикосновением тёплой, влажной махровой ткани, нежным движением протирающей живот парня, плавно переходя на член, чтобы стереть последние отголоски удовольствия. — Как тебе твой первый раз? Стоило того? — Ты реально спрашиваешь меня об этом? — поражается чужой глупости Дима, чувствуя, как несколько поцелуев оседают на его плече, а рука, омывающая его спереди, перебирается назад, нежно оглаживая ягодицы. — По мне типа не видно? — Вдруг ты удовольствие симулируешь лучше, чем болезнь… — серьезным тоном говорит Константин, мягко стирая остатки смазки с бедер, после чего откладывает полотенце подальше, но прильнуть к парню не спешит. — Так значит? — показательно возмущается он, резко вздыхая, но тут же чуть дёргается от внезапного прикосновения чего-то влажного к своей попе, запоздало понимая, что ощущение вызвано мягкими подушечками чужих пальцев, что-то дотошно размазывающих по коже. — Тогда, да, я всё симулировал, а ты в постели бревно, понял? — Понял, малыш. Понял, — смеётся Костя, позволяя ягодицам соединиться, когда сам он, вытерев руки, наконец, ложится рядом, подобравшись так, чтобы накрыть чужие губы своими, увлекая в нежный, усладой наполненный поцелуй. Прижав к себе парня, тот устраивается удобнее, позволяя пальцам дурашливо бегать по телу, точно бы играя на воображаемом фортепиано, пока ладони лёгкими касаниями оглаживают то, принося блаженное ощущение сладкой истомы. Они лежат так, прикрыв глаза, медленно-медленно целуясь, без борьбы, без желания что-либо изменить, лишь в умиротворении наслаждаясь друг другом. — Знаешь, я впервые, кажется, осознал, почему некоторые люди называют секс занятием любовью, — чуть отодвинувшись, Костя теплым взглядом смотрит на партнёра и запускает пальцы в его смольные волосы, мягко перебирая пряди. — И почему же? — подставляясь под руку, произносит Дима, в глубине души зная ответ, но желая услышать его собственными ушами. Костя улыбается. Просто лежит и лыбится довольно-довольно, счастливый, как кот мартовский. Грудь его мелко вздрагивает от коротких, беззаботных смешков, а глаза неотрывно наблюдают за лежащим напротив совершенством. Его совершенством. — Ты моя любовь, — подтверждает догадки мужчина, в конце концов заимев силы, чтобы прямо заявить о том, что ему понятно было давным-давно. Дима же, казалось бы, этого и ожидавший, замирает безмолвно, теряя все слова от того, как обезоруживающе искренне звучало признание Кости, и каким трепетом, то отдалось в собственном сердце, которое из груди пожелало вырваться тут же, испытывая потребность в том, чтобы доказать, что с этого дня оно только его. Целиком и полностью отдано Константину Гецати. — Первая любовь? — будучи всё ещё в лёгком замешательстве и коря себя за чувствительность, Дима ярко ощущает, как в уголках глаз оседает влага, но взгляд оторвать не смеет. — Последняя любовь, — с улыбкой решительно заявляет мужчина, накрывая чужие губы своими. Под робкий стук дождя, скромным свидетелем оставшегося за окном, они нежно целуются, чутко отзываясь на каждое небольшое движение, на каждый полувздох, чтобы беззаветно раствориться друг в друге, становясь целым миром — необходимым и достаточным для всей грядущей жизни, в которой более никто не сможет зародить малейшее сомнение в их трепещущих от любви сердцах. Теперь и навсегда.