Запутанными тропами

Треск костра завораживает. Танцующие языки пламени недаром носят титул достойного для бесконечного наблюдения: всё пляшут перед глазами, расплываясь ворохом искр, и зрение от них фокусироваться перестаёт. Запах горящих брёвен и палок обладает удивительно успокаивающим эффектом и в совокупности с приятным потрескиванием всё это мягко погружает в дрёму. Ненадёжную и недолгую, но хоть что–то — сон им необходим. Даже если из–за происходящего спать совершенно не хочется. Раскинувшееся над ними бескрайнее звёздное небо бесспорно прекрасно. Звёзды в целом друзья для таких путешественников, как они. Карта ориентира, ночной свет, рассказчики вековых историй и слагаемых легенд. Свидетели счастья и боли, добра и зла, справедливости и пороков. Но также — напоминание. О напасти, что не смогли преодолеть. О разверзнувшейся над ними пустоте Разлома. О потере. О скитании. Да, называть их путешественниками некорректно. Скитальцы, потерявшие всё — дом, друзей, покой и сон. Вот, кто они — скитальцы. Беспризорники. Бездомные. Кто–то назвал бы их везунчиками: избежать катаклизма и выжить — редкостная удача. Кто–то назвал бы их везунчиками и мгновенно получил бы в нос — кулаки у них тяжёлые, а рана ещё слишком свежая, чтобы безнаказанно сыпать на неё соль. Главное — держаться втроём. Если разделятся, станет ещё хуже. Расходиться нельзя, ругаться опасно. Нужно сохранить хотя бы себя — тех, кто остался. А там, глядишь, получится найти остальных. Это и есть цель, ради которой они оставили свои разорённые, пожранные Пустотой земли — не оставили надежды, что их друзья живы где–то там, далеко. Надо только найти их, воссоединиться и выстроить новую долину. Надежда ещё жива. Пока что жива. — Саш, пора, — зовёт тихо Барси, касаясь плеча друга легонько. Санчез вздрагивает в убегающей дрёме, промаргивается, оглядывается осоловело и кивает, ещё не до конца понимая, что происходит. Гельмо тушит остатки огня песком, закапывает кострище и устраивает свою сумку на плече поудобнее, уже готовый отправиться в путь. Первые пару часов от места привала они всегда идут тихо, потому что едва накрывший сон принёс очередную порцию напоминания о потерянном мире, потому что хочется себе выделить немного тишины, чтобы подумать о своём. Когда оцепенение с души спадает, тогда вновь можно говорить. Сначала потихоньку, негромко, об основных планах и прогнозах, постепенно понемногу подключая шутки и подколы. И происходят такие эмоциональные горки. Спустя километры полей, гектары лесов и кубометры рек, оставшихся позади, они выходят к морю. Бескрайняя водная гладь, блестящая в сумерках, манит в путь, предлагая забыть об усталости. И все втроём, не сговариваясь, спускают лодки: оказаться вновь в свете костра, захваченными собственными мыслями и страхами, никто не желает. Закат и первые звёзды встречают под плеск волн и громкие координирующие перекрики. И тут же встревают в передрягу, заставившую их пожалеть об импульсивном решении: волны довольно быстро перестают быть безобидными плесками от вёсел. Первым под толщей воды оказывается Гельмо, следом, пытаясь его вытянуть, падает за борт и Барси. Санчезу кажется, словно его лодыжку что–то обвивает и тянет ко дну. Руки утопленников не обладают настолько крепкой хваткой, кальмары никогда не нападали первыми, кто бы тогда мог быть?.. Вода заполняет рот, нос, лёгкие. Страшно. Иронично. Его жена улетела в Пустоту в небе, его самого утягивает в темноту дна. Треск костра умиротворяет. Запах горящего дуба ненавязчиво врывается в ноздри, успокаивая раздражённую слизистую, благотворно действует на встревоженные нервы. Совсем как звук трещащих ветвей и щепок. В путешествиях костёр — главный товарищ. Усесться в ночи, разглядывая созвездия, пока жарится мясо, философствовать о смысле человеческой жизни, а потом вместе уснуть в тишине и спокойствии. Сколько ночей в странствиях Барси провёл с Санчезом, сколько их потерял, разругавшись с ним вздрызг из–за его тогда ещё только начавшихся отношений. Несметное количество костров было зажжено в их поселении, сколько было затушено, разбито, оставлено. — Невезучие вы, однако. Барси Голд слышал этот голос когда–то. Он был громким и оглушительно звонким, где–то наигранно недовольным, что могло бы раздражать, но вместо этого заставляло подхватывать его смех. Владелец этого голоса с громким хохотом внезапно мог уронить правую руку на чьё–нибудь плечо и сломать так чужую кость ненароком, забыв напрочь, что собственная конечность стала медной. Этот голос всегда чувствовал атмосферу и знал, когда стоит звучать тихо, проникновенно, доверительно, делясь обыденными мудростями так, чтобы они воспринимались сакральными таинствами. И он стал ужасно похож на обросшего рыжего медведя. — Рад видеть, дядя Неркин. — хрипит Барси слабо, едва сумев приоткрыть глаза. Спаситель коротко, тихо хохочет, подбрасывая новое полено в огонь, и устраивается ближе к нему, проверяя состояние. Его длинная шевелюра и борода добавляют имиджу больше очков «старца с безумными замашками», а за разорванную рубашку становится искренне обидно — та была удивительно хорошего качества и невообразимо выносливой. — Где мы? — Самому бы знать, дружище. — жмёт плечами он. Не шутит, не язвит — действительно серьёзен. — Я сам здесь не то чтобы слишком долго, чтобы понять, так ещё и уплыть не могу. — Что значит, не можешь? — всё внутри холодеет от будто бы ненароком брошенного откровения. — Я помню только, как меня утащил под землю скалк, а после проснулся здесь. Ногу, вон, оттяпали, видать. — под разорванными джинсами блестит в свете огня скалковый нарост вместо конечности. Зрелище не из приятных, и ощущаться должно не лучше. Неркин рассказ продолжает. — Попытался уплыть отсюда, а меня всё назад отбрасывает. Я чуть с ума не сошёл, и тут вас на берег выбросило. — Парни в норме? — Дышат, уже хорошо. А там поглядим. Выглядите так, будто не спали нормально неделями. Барси закрывает глаза с тяжёлым вздохом. Треск костра успокаивает. — Мы действительно невезучие. — говорит, и понемногу начинает объяснять, отчего они вообще двинулись в путь. Неркин слушает внимательно, не перебивая, утешительно кладёт левую руку на чужую макушку. — Одни мы остались, дядь Неркин. Даже если они где–то там ещё есть, как мы к ним доберёмся, если отсюда не уплыть. — Ты с выводами не торопись, — журит старший его назидательно, ламинарию с костра жареную убирая. Хрустит громко, и этот хруст смешивается с треском огня в приятную какофонию. — Может это я не смог, а у вас цель есть. У тех, кто знает, куда и зачем идёт, всегда больше шансов на успех. И не хорони товарищей раньше времени. А не то действительно помрут. Смешение рационализма и суеверия. Что ж, именно таким он Неркина и запомнил. Именно такой взгляд на вещи ему и был нужен. — Я устал, — признаёт он едва слышно. — Тогда надо отдохнуть. — вторит ему Неркин. — Я за твоими товарищами пригляжу, а ты спи. Здесь вы больше не одни. Треск костра успокаивает. Запах горящего дерева мешается с морским бризом, с ночной атмосферой, с жареной ламинарией и тихим бормотанием — то ли Санчез опять бормочет во сне, то ли Гельмо перенял эту привычку, то ли Неркин говорит с ними, настраивая на мирный сон. И в эту ночь они втроём действительно спят под наволившейся усталостью от борьбы с миром, с мыслями, со страхами. Спят, защищённые косматым рыжим папой–медведем, что наутро осматривает на наличие ран их придирчиво, соболезнует о потере всех вещей, вставляя в это сочувствие совершенно необидную шутку, и у горизонта углядывает плывущие к ним ледышки причудливых форм. Ледышки, что они вчетвером устраивают у специально разведённых костров, намереваясь растопить и привести в чувства спрятанных в холодной воде людей, с которыми бок о бок будут искать пути побега отсюда. Всё это будет наутро. А пока костёр ещё трещит, отпугивая дымом мошек и комаров, согревая их продрогшие от морской неприятности тела и уставшие от печали и неопределённости души. Будто бы ничего не случилось. Будто бы они просто остановились на привал в очередном путешествии. Будто бы у них есть, куда вернуться. Будто бы вокруг всё ещё весна в полном цвету.