Запутанными тропами

Гулкий стук деревянных пивных кружек оказывается атмосфернее звона стеклянных бокалов. Громкий смех и голоса товарищей из Ямакаси — непривычная атмосфера, но пиво вкусное, и Обсидиан расслабляется в приятной компании с приятным напитком. Хорошо. Хмель горчит на языке, и от этого очень хорошо. — За победу над Шредером! — звучат тосты, не смолкая, и затуманивающийся рассудок им рад, хохоча в голос вместе с остальными. — За Ямакаси! Обсидиану легко. Душа не отягощена наконец–то ничем, никакими переживаниями, никакими мыслями. Он не помнит, что из–за свадьбы Новикони не успел должным образом попрощаться со своим заводом. Не помнит, что сама Нови, по рассказам прибывших Санчеза, Гельмо и Барси, бесследно пропала. Не помнит, что во льду прибыл не один, а со странным маленьким жуком, что терроризирует его разум. Не помнит, что… А, ничего не помнит. Есть ли до этого дело, если сейчас он пьёт пиво с друзьями? В груди наконец–то легко, хочется смеяться в унисон с остальными, хочется Молвину волосы взъерошить, как в старые добрые, с Балбесом снова развести кого–то на алмазы, с Клэшем чего–нибудь взорвать, вторить Клайду, рэпующему под трек из пластинки. Так хорошо. Так спокойно. Нет навязчивых мыслей, навязчивых идей. Силуэта из прошлого перед глазами тоже нет. Секби встречает его хмуро, недовольный из–за поднятого шума. По соседней постели хлопает, поднимаясь за водой, качает головой неодобрительно — его и без слов понятно. На задворках сознания укол вины бьёт, мол, чего ты, дурак, припёрся среди ночи, мог же остаться протрезветь у Балбеса, а теперь Секби будет твоих фантомов воображаемых отгонять до утра. Но мягкая подушка, пропахшая тыквами и мицелием, все тревоги прогоняет, утягивая в полудрёму бредовую. Секби бурчит, мокрую ткань ему на лоб кладя, воду заставляет пить. Обси вспоминает, как будто бы в прошлой жизни ему заботливо утирали стекающие по вискам капли пота. Секби смотрит своим проницательным ящериным взглядом сочувствующе, обеспокоенно. Обси видит перед собой неодобрительно сверкающие в свете факелов ореховые глаза. Секби хрипло ото сна что–то успокаивающее бормочет. Обси слышит, что негоже с Жирафом так много было пить на голодный желудок, ведь еды же нет почти. Становится почти осязаемо больно. Хочется утопиться в болотной грязи, лишь бы снова забыть. Навсегда забыть. Лишь бы никогда не забывать. — Душа моя, как тебе удаётся каждый раз обыгрывать меня? Лишь бы его снова назвали «своей душой». — У меня большой опыт игры в «Морской бой», родной. Ты довольно предсказуем. Никогда не недооценивай противника. Обсидиан никогда не рассматривал Душеньку как противника. Союзник, единомышленник, соратник, товарищ, друг. Он взорвал суд ради него, бежал за сотни тысяч километров вместе с ним, вместе с ним выживал под землёй — и никогда не жаловался. Голоса говорили: «он свой». Обси верил: «он свой». Верный, надёжный. Ему можно довериться, можно открыться. Его Обсидиан был готов защищать в ответ. Но Пугод крикнул им, заходящим в портал, вслед: «Наслаждайтесь медовым месяцем!» — и что–то пошло не так. Потому что раньше Обси не видел в Душеньке любовный интерес. Но что-то в словах спасителя заставило задуматься и приглядеться. Всё их пребывание на «сотне тысяч» можно было бы даже назвать санаторием. Новый климат, отдаление от мирской суеты и преследований, скука, сбалансированные обеды из прогорклой гнилой плоти и настольные игры на любой вкус. Было бы ещё пиво — получился бы целый курорт. А на курорте оказалось недалеко и до романа. У Душеньки губы оказались мягкими, глаза блестели красиво очень, а проникновенный голос, с которым он звал его нежно «душа моя» заставлял сердце Обси делать кульбиты в грудной клетке. Касания заставляли за ними тянуться, смех побуждал улыбаться в ответ, и блёбы радостно хлюпали в душе. Одного он только не учёл, однако. Никогда не думай, что обнажённое тело означает обнажённую душу. После судьбоносной встречи с судьёй и рейдом от Якудза и Дровосеков Душенька никогда больше не смотрел на него так. Сначала Обсидиан решил, что дело в его «излечении». Но время шло, «вылечили» и самого Душеньку, а их отношения будто не просто вернулись к дружеским, но и начали регрессировать дальше. Всё меньше словленных взглядов. Меньше слов между ними. Меньше возможностей услышать чужой голос. Достаточно, чтобы создавать видимость приемлемого количества социальных взаимодействий. Но совершенно недостаточно для самого Обсидиана. Душеньку и дальше хотелось любить. Душеньке же это, оказалось, было не нужно. Раз их побег был курортом, то и роман оказался таким же. Курортным. Временным. Мимолётным. Выпитое за вечер пиво наконец вырывается обратно из желудка, оседая на языке горьким привкусом желчи, хмеля и жалости к себе. А ещё — стыдом перед Секби, который старается привести его в чувство, пока сам Обси не может из головы выбросить виновника ожога на половину чешуйчатого тела. Горьким привкусом отдают иногда и обсидиановские пироги. Мало кто замечает это, всё равно покупают — жучиные рецепты оказываются весьма действенными. Настолько, что даже объект навязчивых мыслей прижимает Обсидиана к стулу. Предлагает сотрудничество, место под его пироги в своём магазине. Нависает многообещающе, хрипло в лицо обещая самые выгодные условия. Обси видит в этом для себя множество профитов. Он чувствует в вызывающем взгляде ореховых глаз, что курортный роман весьма вероятно может стать служебным. Хотелось бы. Обсидиан отказывает. Хотелось бы утопиться в болотной грязи. Лишь бы снова забыть. Лишь бы снова забыться. Модди соглашается на посиделки с пивом с трудом, но Жираф помогает его уговаривать. Молвин — чаще, а с недавних пор к ним в пати иногда присоединяется и БЛС. Секби съезжает, и горячку теперь приходится встречать в одиночестве. Можно плакать обиженно, звать чужое имя безответно и воспринимать за чистую монету жучиные обещания, что сладкой горечью завлекают. Рой исполнит его желание. Тыквенные пироги заставят всех делать то, что он захочет. Прогорклость во вкусе выпечки — гарантия успеха. Горечь в душе — залог счастья. Иногда — но только совсем иногда! — Обсидиан задумывается, а нужно ли это. Стоит ли глушить себя пивом, стоит ли варить эти странные субстанции, что он добавляет в пироги, нужно ли строить эти странные, непонятные органы? Нужны ли эти пироги? Нужен ли ему Душенька и внимание от него? А потом Душа смеётся на спавне вместе со всеми, собрав найденное в тайниках радио по нечётким чертежам, и все его восхваляют громко, тянутся к его гордой улыбке — и Обси хочется украсть его, сбежать вновь в пещеры за сотни тысяч километров, давиться прогорклой гнилой плотью, которой вечно не хватает, да обыгрывать его в «морской бой» снова. А может им хватит и укрыться в лабиринтах «органов» с горчинкой тыквенных пирогов. Этот остров сводит его с ума. Или с ума его свёл красивый прищур ореховых глаз?