Терапия для победителя

Я снова дергаюсь, потею и скриплю зубами в бесконечных кошмарах. Конечно, сегодня они все про Джейми — что еще может сниться после свадьбы. Только обычно мне снятся события прошлого, а сейчас в мое воспаленное ломкой сознание проникает Тринадцатый. Якобы я на месте Финника, она — вместо Энни, в зеленом платье. Волосы уложены не так, как обычно, и глаза подведены слишком ярко, но это все еще моя Джейми. Она улыбается, тянет ко мне руки, но мне почему-то совсем не хочется с ней обниматься. Головой понимаю: это моя невеста, девушка, о свадьбе с которой можно только мечтать. Но она пахнет не собой, а больничными койками Капитолия. Я опускаю взгляд и вижу: безымянный палец, на который мне нужно надеть кольцо, сломан в двух местах. Я медленно тянусь к ее руке, осторожно беру в свою ладонь, но ее кожа темно-фиолетовая. Я знаю этот цвет. У меня был такой же, когда мне под ногти загоняли иголки. Джейми вопросительно поднимает левую бровь. На секунду это меня успокаивает. Выражение лица — очень ее, в глазах знакомые до боли смешинки. Я беру кольцо, оно холодное, слишком тяжелое. Пытаюсь надеть, а оно не проходит. Палец опух, кольцо застревает на костяшке, и Джейми начинает смеяться. Я толкаю ее в плечо. — Чего ржешь? Не могу я, сделай сама. Она вздыхает. — Нельзя, иначе я как будто бы женюсь сама на себе. И что потом делать в брачную ночь? Меня кроет от того, какая она настоящая, как в жизни: шутит как Джейми, улыбается так же. Но запах… Запах чужой. А если я моргаю, ее лицо расплывается перед глазами, и она становится похожей то на парня из Тринадцатого, то на Айзека, то вообще на Китнисс Эвердин. Я отшатываюсь, но она цепко хватает меня за локоть. — Ты куда собралась? Все смотрят. Живо надевай кольцо. Я мотаю головой. — Нет, это не ты. Ты бы не стала… Ты бы меня так не хватала. Она сжимает мою руку сильнее. Слишком сильно — больно, как тогда, в Капитолии, когда они держали меня, чтобы через секунду хорошенько долбануть током. Я моргаю еще раз, и вот передо мной уже не Джейми, а Лысик. Он усиливает хватку, и мои кости крошатся в его медвежьей ладони. Я пытаюсь вырваться, но он тянет меня к себе, тащит к пыточному столу. Там уже поджидает доктор Квинт. Джейми — настоящая Джейми — почему-то сидит на стуле, привязанная к нему ремнями. Тут уже невозможно перепутать, это не замаскированный Лысик, а точно она. Те же васильковые глаза, тот же шрам возле губы. Квинт пихает меня к лотку со скальпелями, и я понимаю, чего от меня потребуют. Отшатываюсь. — Нет. Нет, нет, нет, идите нахрен, я не буду. Джейми устало поднимает голову. Выдыхает: — Джоанна, просто сделай это и все. Я уже почти не дышу. Мозг орет: проснись, живо вставай. Но я не могу. Все как наяву — вкус крови во рту, железо под ногтями, напряженные мышцы, готовые вывернуться наизнанку. — Ты же хочешь домой, Джоанна, — ласково говорит Квинт. — Тогда будь хорошей девочкой. Я не выдерживаю. Ору в голос и резко просыпаюсь, ударяясь затылком о стену. В висках стучит, живот крутит, будто сейчас вырвет. Пытаюсь разжать пальцы, сжимающие простыню, но не могу — их скрючило в судороге. Слышу рядом движение. Китнисс судорожно вскидывается, ловит ртом воздух. У нее на лбу капли пота. Мы обе дышим, как после погони. Она поворачивается ко мне: — Лох, — хрипло говорит. Я роняю голову на грудь и смеюсь. — Ты тоже лох. Мы заорали почти одновременно. Китнисс слабо усмехается, вытирает лоб тыльной стороной ладони. Несколько секунд мы просто сидим молча, слушая, как у обеих постепенно выравнивается дыхание. Мероприятие закончилось. Судя по звукам, кто-то моет пол или собирает посуду — стук швабры по плитке доносится глухо и мирно, почти успокаивающе. Я сдергиваю с себя простыню, растягиваюсь и пытаюсь расслабить мышцы. — Спать — отстой, — бурчу я. — Сто процентов, — отзывается она. — Кстати, кто такая Джейми? Я вздрагиваю. Руки тут же превращаются в ледышки. Пару секунд просто смотрю на нее, прикидывая: мне это послышалось, или она правда сказала ее имя? — Кто? — делаю вид, что не поняла. Китнисс приподнимает бровь. — Ты ее звала, несколько раз. Во сне. Ну конечно. Сколько лет было Китнисс, когда проходили Игры Джейми? Десять, по-моему. Слишком маленькая, чтобы родители позволили ей смотреть кровавое шоу, она еще даже в Жатве не участвовала. Потом, она говорила что-то про отца — то ли шахта рухнула в тот же год, то ли чуть позже. У нее были свои заботы, свои ужасы, а хроники тех Игр давно канули в архивах Капитолия. Она могла даже никогда не слышать о Джейми. Делаю паузу. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно: — Да так, была одна знакомая. Давно. Китнисс смотрит чуть дольше, чем надо. Не с подозрением — с тем самым особым взглядом, в котором сквозь деланное равнодушие просачивается сочувствие и понимание. Как будто знает, что только что подсмотрела что-то важное через приоткрытую дверь, но выбирает дальше не лезть. — Ладно, — тихо говорит она и отводит взгляд. — Пойдем, посмотрим, что осталось в столовке? Вдруг хотя бы пирог остался. Я киваю, встаю, слегка пошатываясь. Она поднимается следом. Мы бредем молча, делая вид, что ничего не было. Пирог все-таки сожрали, кстати. Не повезло. *** К полуночи Китнисс куда-то исчезает. Я иду в свою палату, но перед этим делаю традиционный обход: проверяю, не завезли ли в госпиталь кого-то нового, кто поделится морфлингом. Опять неудача: всем, кто под капельницами, колют одни витаминки да какие-то антидоты. Пытаюсь уснуть. На какие-то краткие мгновения даже получается, но каждый раз, как только глаза закрываются, в голову лезет одно и то же. Джейми в свадебном платье, Джейми на пыточном столе, Джейми то она, то Лысик. К таким кошмарам у меня еще не выработалась привычка. Они сбивают меня с толку, злят, мучают, как не мучила ни одна сцена реальных пыток из прошлого. Так и кручусь до утра, заливая простыни потом. С рассветом иду к раковине, долго стою перед краном и пытаюсь решиться: открыть или не открыть? Если пускать воду тонкой струйкой, еще ничего — можно смочить полотенце и обтереться. Но стоит мне хотя бы подумать про душ, как охватывает паника. По-моему, я ни разу не мылась со времен возвращения из Капитолия. Воде в пытках уделяли особое место. Иногда — топили, чаще — обливали ею, а потом били током. Еще капали у меня над ухом по капле в тихой как вакуум комнате, где я не могла пошевелиться. Я сжимаю пальцы на краю раковины, пока кости не захрустят. Все внутри кричит: надо просто умыться. Люди делают это каждый день. Это обычная вода, холодная, немножко воняет хлоркой, но совершенно нормальная. Не из Капитолия. Я наклоняюсь, открываю кран ровно на секунду — и тут же выключаю. Не могу. Не сегодня. *** К полудню ко мне влетает (и снова извините за каламбур) Сойка. Ее глаза яростно горят, кулаки сжаты, щеки красные от возмущения: — Нас не берут в Капитолий! — Чего? — не врубаюсь я. Потом доходит, о чем она. Мы пытались записаться в отряд добровольцев, который отправится штурмовать столицу. Ответ должен был прийти как раз сегодня, и, видимо, он отрицательный. Я моментально закипаю: — С какой стати? — Сказали, что мы не солдаты. И что в хреновой форме. — В хреновой форме? — шиплю я. — Я в отличной форме! Пытаюсь согнуть бицепс, чтобы угрожающе продемонстрировать свою мощь. Смотрю на него, а он тонкий, как соевая сосиска, которыми нас пичкают в столовке. Тут же убираю руку, пока Китнисс не заметила. Она-то откормлена получше и уже участвовала в боях: в Восьмом, во Втором. Потом выясняется, что она уже договорилась на три недели тренировок, после которых руководство примет окончательное решение. Уточняю, попросила ли она за меня. Она виновато разводит руками: — Нет. Так закипела, что даже не подумала об этом. Ты спроси, может, тебе тоже разрешат тренироваться. — Ладно. Я буду ходить на тренировки. Но я полечу в чертов Капитолий, даже если мне придется захватить планолет и убить экипаж. — Думаю, на занятиях тебе лучше про это не распространяться, — говорит Китнисс. — Но я рада, что будет кому меня подбросить. Я ухмыляюсь, представляя в голове эту картину. Заглядываю в штаб, там только Боггс — солдафон Тринадцатого, любимчик Китнисс. Говорит, мужик приличный, доверять ему можно. На мой вопрос он только качает головой и говорит: — Сначала спроси своего доктора, солдата Торна. Даст разрешение — приходи, подумаем, что можно сделать. Я выхожу из штаба и топаю обратно в госпиталь, как будто это марафон, а не три поворота и лестница вниз. На каждом пролете матерюсь про себя. То ли от того, что не хочется встречаться с Торном, то ли просто от того, что давно не материлась и надо восполнить дневную норму. Солдат Торн, как обычно, на месте. Сидит за столом, перебирает бумаги. Я вваливаюсь без стука и, не дожидаясь его традиционного «как вы сегодня себя чувствуете, Джоанна», заявляю: — Мне нужно разрешение на тренировки. Он поднимает голову. Щелкает ручкой. Уточняет: — Какие тренировки? — Перед полетом в Капитолий. Обещали взять, если пройду курс подготовки. Но для этого требуется ваше разрешение. Он наклоняет голову вбок, как будто рассматривает меня под микроскопом. Мне это не нравится. Не люблю, когда на меня так смотрят — будто я эксперимент с непредсказуемыми побочными эффектами. — Нет, — наконец, произносит он. Я хватаюсь за пояс в поисках топора, и тут до меня доходит: нет никаких топоров, я же не на арене. Медленно выдыхаю, пытаюсь симулировать ровный, заискивающий голос: — Почему нет? — На прошлой неделе вы не могли спокойно пройти по коридору, если кто-то шел навстречу. От вас пахнет потом, а значит, вы все еще не мылись. Вы пропустили три последних сеанса, а когда я приходил к вам в палату — отворачивались и смотрели в стену. Обиделся, значит. Типичный мужик: немножко поигнорила его и все — задела хрупкое эго. Он снова смотрит на меня — долго, будто пытается что-то решить. Потом еще раз медленно качает головой: — Нет, Джоанна. Не подпишу. Я вцепляюсь пальцами в край стола, чтобы не заорать. Глубоко дышу. Считаю до пяти. Потом до десяти. Это он так издевается? — Почему? — спрашиваю сквозь зубы. — Вам недостаточно моего прошлого ответа? Хорошо, выражусь яснее. Вы сломаны. Это не упрек, а данность. Вы не в форме, не контролируете реакции, даже к воде подойти не можете без паники. А тренировки — это замкнутое помещение, контакт, боль, стресс. Я уже не говорю о том, что после них вас могут действительно взять в Капитолий. — Именно поэтому мне и надо тренироваться, — резко говорю я. — Я хочу вернуться в форму. Не вы ли намекали, что хотеть только ширнуться морфлингом — не очень хорошо? Что я не хочу жить, и это еще хуже? Так вот: сейчас — хочу. Или хотя бы хочу хотеть. А если вы мне не разрешите, я все равно найду способ туда попасть, только будет хуже. Он косит, опять то ли на меня, то ли на стену. — Это угроза? — Нет. Это просто факт. Молчание. Он стучит пальцами по столу. Потом медленно откладывает ручку в сторону, словно она внезапно стала слишком тяжелой. — Если я подпишу, вы обязуетесь каждый вечер после тренировок приходить ко мне. И никакой игры в молчанку, никаких отшучиваний. Мы действительно говорим и занимаемся. Иначе — снимаю с программы. Ясно? Я медлю. Потом цежу: — Это угроза? — Просто факт, как вы и сказали. Он оценивает мою реакцию. Потом добавляет: — Это не наказание и не манипуляция. Просто хочу быть уверен, что не сделаю вам хуже своим разрешением. Я должен иметь возможность контролировать процесс и в любой момент повернуть назад, если что-то пойдет не так. Я киваю, стараясь, чтобы это выглядело как благодарное согласие, а не как конвульсия. — Хорошо, — говорю. — Контролируйте. Он снова меня сканирует, будто проверяет, правда ли я поняла условия. Потом коротко кивает, достает бланк, подписывает, аккуратно ставит штамп. Я тянусь за бумажкой, но в последний момент он убирает ее в верхний ящик стола. — Отдам после нашей первой сессии. Хотите начать сейчас или подождем до завтра? Для человека, который не собирался мною манипулировать, звучит как больно уж искусный шантаж. Я прищуриваюсь, оцениваю: если сейчас схватить ручку со стола, успею воткнуть ему в косящий левый глаз, или он завалит меня первым? Но я запихиваю руки в карманы, пока не успела и правда что-то натворить. Молчу. — Ну? — мягко спрашивает Торн. — Сейчас, — говорю. — Раз уж начали этот цирк, давайте без антрактов. Он кивает — без победной ухмылки, без снисхождения, даже почти с уважением. Достает с полочки тетрадь с моим именем, кивает на кресло. — Тогда садитесь. Я сажусь по-военному прямо, настраиваюсь на допрос. Конечно, не хочу я с ним говорить, и будь у меня такая возможность — оттягивала бы неизбежное до последнего. Но мне очень нужна эта бумага. — Начнем с простого, — говорит он. — Как прошла ночь? Я фыркаю себе под нос. — Вы правда хотите это обсуждать? Так интересно, что ваши пациентки делают ночами, а, доктор? Он делает пометку. Не моргает, не меняется в лице, но я вижу: еще одна шуточка, и он к чертям разорвет свое разрешение, а второе уже не подпишет. — Только если вы готовы говорить. Это скрытая угроза: если не готова, можем ходить кругами хоть до посинения. Я не получу разрешение, а он ничем не рискует. Просто выбьет себе лишний выходной, считай. — Да я-то всегда готова, — говорю, сдувшись. — Просто у меня вопрос: вы точно уверены, что не хотите тоже вмазать морфлинга, прежде чем мы начнем? Я начинаю привыкать к его вечному стоическому молчанию, так что паузе не удивляюсь. Может, он тормоз, и до него просто медленно доходят мои слова. Через пару секунд он роняет: — Нет. Но спасибо за заботу. Я закатываю глаза, откидываюсь в кресле. — Ладно. Раз уж вы теперь мой личный дневник, слушайте. Спала хреново. Пауза. Я толком не знаю, как продолжить этот разговор. — Мне снился один человек. Из прошлого. Не из Капитолия, хотя… сложно объяснить. Из него тоже, — я чувствую, как язык заплетается. — То есть, она из Седьмого. Но мы познакомились в Капитолии. В поезде в Капитолий. Я сама не ожидала, что заговорю об этом. Наверное, ночные кошмары слишком ослабили мою оборону, сделали меня плаксивой нюней. Ни разу на прошлых сессиях мы не заходили на эту территорию. Надо бы остановиться прямо сейчас, пока Торн не пронюхал слишком много личного обо мне. Иначе он потом никогда не отстанет. — Кто-то из других трибутов? — уточняет он. — Мой ментор, — выдавливаю. — Джейми. 68-е Игры, победительница. Помните ее? На его лице мелькает какое-то новое выражение — сосредоточенность, что ли. Попытки что-то нашарить в памяти. — Нет, не помню. В то время я уже жил здесь. Мы… — он делает короткую паузу, подбирая формулировку, — у нас не было обязательных просмотров Игр. И, если честно, мало кто делал это добровольно. Я — точно не делал. Почему-то от этого мне становится чуть легче. Впервые, наверное, радуюсь, что кто-то не знает, кто она такая. Значит, можно говорить почти свободно. — Она была... — замолкаю, не найдя нужного слова. — Ну, Джейми. Моя Джейми, понимаете? Не знаю, как еще это назвать. Сойдемся на этом. Торн подается вперед, будто хочет лучше расслышать. — Хочу сразу сказать: у меня нет предубеждений насчет таких отношений, — уточняет он. — Здесь безопасное пространство, можете называть это как угодно или не называть вообще. Я усмехаюсь, скрещиваю руки на груди. — Как прогрессивно. В Тринадцатом все таких широких взглядов? — Нет, к сожалению, — признается Торн. — Но за себя могу поручиться: у меня взгляды очень широкие. Один глаз смотрит в одну сторону, другой в другую. Да он никак… Шутит, что ли? Его лицо остается каменным, а я хватаю ртом воздух. Пытаюсь понять: послышалось мне или нет? — Солдат Торн, это что… Шутка про ваше косоглазие? Он, не мигая, смотрит на меня. Я уважительно добавляю: — Прекрасная шутка, снимаю шляпу. Вам очень идет чувство юмора, так вы меньше похожи на робота. — Запомню. Вернемся к тому, с чего начали. Джейми. Вы часто ее вспоминаете? Я не отвечаю, не могу сказать. Что считать за часто? «Каждый день» — часто? А как насчет «каждую минуту»? Почти маниакально уже, как по мне. Вот, у меня такой вариант. Просто пожимаю плечами. — Наверное. Торн откладывает тетрадь в сторону, и почему-то это меня успокаивает. Приятно знать, что он не собирается делать пометки. Если прижмет, можно будет начать отпираться. «Джейми? Какая Джейми? Солдат Торн, вам просто послышалось, никак вы не только косоглазый, но еще и на ухо тугой». — Вы ее… потеряли? — осторожно спрашивает он. Эта формулировка меня бесит, моментально взвинчивает. «Потеряли». Будто положила ее куда-то между стеллажами с консервами, а потом забыла, где оставила. Выпаливаю: — Давайте называть вещи своими именами. Ее убили. Он не спрашивает, кто это сделал. Это хорошо. Значит, не идиот. — Она была слишком… — я запинаюсь, — слишком хороша в том, во что ее загнали. Капитолий хотел ее поиметь, но она брыкнулась и поимела его в ответ. Вернее, так, слегка пощекотала между булок, но этого хватило. — Какой еще она была? Я подбираю слова. — Умной. Обаятельной. Могла бы уговорить президента Койн надеть клоунский нос и прыгать на скакалке. А та бы потом думала, что сама так и хотела. Если начну сейчас перечислять ее качества, вообще не смогу остановиться. Их сотни, тысячи: сильная, яркая, теплая, сексуальная, несчастная. Одинокая, как и я, пока мы не встретили друг друга. Почему я вообще должна обсуждать Джейми с каким-то посторонним мужиком? Ах, да, точно: ради бумажки. Я поджимаю губы, прикидываю — говорить дальше или свернуть разговор. Выбираю второе. — Да какая разница, — бросаю. — Это все было когда-то давно. Мало ли кто каким был. Сейчас-то она уже никакая. Просто снится мне иногда, вот и все. Раньше Торн позволил бы мне уйти в оборону, это точно. Уже десятки раз так было: он понимал, что где-то перегнул палку, мягко отступал и давал мне пространство. Но теперь у него есть надо мной власть: он обладает чем-то, что мне очень хочется заполучить. Конечно, ублюдок пользуется своим положением и продолжает давить: — Вы ее любили? Я дергаюсь. — Вы не устали играть в угадайку, Торн? Может, еще спросите, как часто мы трахались? Вам это зачем — подрочить потом на образы? Эта словесная пощечина — единственный инструмент контроля, который у меня еще остался. Ожидаю, что тут-то он взбесится, или покраснеет, или, чего доброго, свернет сеанс и сожжет бумаженцию с печатью в камине. Торн не делает ничего подобного. Он выпрямляет спину и устало вздыхает. — Джоанна, вы переходите границы. — Это вы переходите границы, солдат Торн. Я чувствую, как мое лицо горит. Плечи напряжены до ломоты. Надо заткнуться, уйти, и плевать на это разрешение: просто угоню планолет, как изначально собиралась. Но тело не двигается. — Она была моим ментором, — говорю я резко, глядя в пол. — Мне было восемнадцать, я была дурочкой, она — симпатичной. Провели пару недель вместе, повеселились, а потом стало не весело. Это все. Остальное вы себе сами нафантазировали. Он постукивает пальцами по столу, задумчиво отворачивается. Я вскакиваю с кресла: — Просто забудьте, — говорю резко. — Зря я все это затеяла, плевать мне на ваше разрешение. Можете им подтереться. Все, я пошла. И действительно ухожу, заставляя себя не оборачиваться. Не хочу проверять, порвал он бумагу или нет. Плевать я хотела на его разрешения — я что, собака, чтобы заискивать перед хозяином и делать трюки за печеньку?