Терапия для победителя

Я пропускаю обед, сигнал к ужину тоже игнорирую. Лежу в палате, с такой ненавистью пялюсь в потолок, будто он мне что-то задолжал и не возвращает. Очередной обход палат оказался неуспешным: морфлингисты у нас появились, парочка раненых солдат, которых перевезли из Второго. Но их палата закрыта на ключ, и я почти уверена: именно от меня. Я не думаю о Торне. Не думаю о Джейми. Вообще не думаю. Просто пытаюсь удержать в голове вакуум и слушать только белый шум. Но сквозь него прорывается стук в дверь: негромкий, робкий. Я не отвечаю. Наверное, Торн приперся снова меня донимать. Пусть знает, что я разговаривать не настроена. Дверь приоткрывается — конечно, моя-то палата не запирается, тут даже щеколды нет. Никакой приватности. Но голос посетителя — девичий, ничего общего с баритоном Торна. — Джоанна, можно? Прим. Я вздыхаю и поворачиваюсь на бок, не поднимаясь. — А если я скажу «нельзя»? — Тогда я все равно зайду, — мягко говорит она и входит с подносом в руках. Теплый запах супа, чего-то хлебного, привычный кислый привкус капусты в воздухе. Мой желудок дергается, начинает предательски урчать. — Я заметила, что ты не пришла в столовую. Вот, удалось это вынести, — она осторожно ставит поднос на тумбочку. — И еще кое-что… Прим мнется, достает из кармана халата сложенный лист бумаги. Протягивает мне. Я моргаю. — Это что? — Не знаю, я не читала, это ведь твое. Доктор Торн просил передать. Я не двигаюсь, не забираю у нее листок. Там, наверное, какое-то медицинское заключение: «пациентка больна на голову, склонна к манипуляциям, бегству, деструктивному поведению, склонна, склонна, склонна…» — и так дальше по списку. Запечатано, утверждено, согласовано. Прим все еще держит бумагу передо мной, но не навязывается. Просто ждет. Я нехотя протягиваю руку и беру листок. Он немного влажный, как и все в Тринадцатом: тут бумага и ткань моментально отсыревают и начинают вонять плесенью. Плотный, по краям немного замят. Разворачиваю, читаю. Внутри все холодеет. Это разрешение на тренировки: с печатью, подписью, на фирменном бланке. Я перечитываю еще и еще, все жду, что буквы расползутся и станут чем-то другим. Номер моей секции, дата, время. Мое имя. Все на месте. Никаких приписок вроде «при условии адекватного поведения», никаких оговорок. Нет даже приписки «разрешение может быть отозвано в любой момент по требованию лечащего врача». Это ошибка. Или подстава. Или… Я моргаю. Или он и правда дал его мне. После того, как я на него наорала, оскорбила и вылетела из его кабинета посреди сеанса. — Он точно сказал, что это для меня? — голос хриплый, будто простуженный и чужой. — Да, — спокойно отвечает Прим. — Точно. Почему он все-таки его не порвал? У меня нет ни слов, ни разумных объяснений. Я нарушила договор и не собираюсь возвращаться в его кабинет на эти тупые сеансы. Теперь, когда получила, что хотела, просто пойду к Боггсу и запишусь на тренировки вместе с Сойкой, и что тогда сделает Торн? Вот именно, ничего. Может, это он просто хотел так от меня отделаться? Чушь какая-то. — Больше ничего не сказал? — в каком-то оцепенении спрашиваю я. Прим качает головой. — Нет, мы даже толком не разговаривали. Просто пересеклись в столовой, он спросил, кому я несу поднос. И попросил передать тебе кое-что. Я киваю. Или делаю вид, что киваю. Прим задерживается всего на пару секунд, будто ждет от меня какой-то реакции. Не дождавшись ее, уходит. Ничего не говорит, не спрашивает, не тормошит меня. Даже немного страшно: где этот ребенок научился вести себя так по-взрослому? Я сжимаю разрешение в руке. Бумага теперь еще более влажная: я намочила ее своими липкими от пота ладонями. Чернила в уголке печати немножко поплыли. Я быстро убираю ее в тумбочку, пока не успела испортить окончательно. Пожалел он меня, что ли? Урод. Ненавижу. Вскакиваю с кровати, мечусь по палате, пальцами еще сильнее растрепывая спутанные волосы. Хочется что-нибудь разбить, но в Тринадцатом все сделано практично: посуда пластиковая или бумажная, все светильники надежно прикручены под потолком, мебель с металлическими ножками. Единственное, что тут можно расхреначить — свою голову. Я бью кулаком по стене, шиплю от боли. На костяшках тут же появляются красные ссадины. Сама не понимаю, с чего так взбесилась: хотела разрешение — получила его. Еще пару часов психую, пыхчу, колочу стены. Потом иду к Боггсу. Он в штабе, изучает какие-то карты на планшете, делает пометки. Я кидаю бумажку перед ним на стол. — Подписано. Когда тренировки? Он разворачивает лист, бегло оглядывает строки и поднимает голову. Взгляд у него удивленный, будто ожидал, что я принесу ему какую-то липу. Типа, сама намалякаю записку своим корявым почерком: «Пожалуйста, разрешите Джоанне заниматься, она хорошая и нормальная, с уважением, солдат Торн». Боггс трогает пальцем печать. Убеждается, что она рельефная, а значит, настоящая. Задумчиво щурится. — Завтра, 7:30, секция С-3. Вместе с Эвердин. Он произносит это нейтрально, как приказ, но в голосе слышится легкий вопрос. Как ты добыла это разрешение, если выглядишь как будто умом тронулась, а пахнешь как кобыла после скачек? Но Боггс молчит. — Принято, — салютую я, и ухожу, пока он не передумал. *** Ближе к ночи крадусь в палату Сойки. Китнисс уже лежит на койке, но не спит. Вертит в руках какую-то мелкую штучку — вроде, жемчужину, которую Пит подарил ей на арене. Я, не дожидаясь разрешения, плюхаюсь рядом. — Морфлинга нет? — Как видишь. Утром давали, но совсем чуть-чуть. Хотела тебе оставить, но меня спалили: сказали, что накажут, если буду для кого-то прятать лекарства. Я вздыхаю — так и думала. Пальцы начинает сводить от осознания: еще одну ночь придется справляться как-то самой. — С утра, в семь тридцать, — говорю наконец. — Нас поставили вместе. Она на долю секунды замирает. Прячет жемчужину в карман, будто боится, что я ее отберу. — Ты же сказала, надо разрешение мозгоправа. — Ага. Он его дал. — Хорошо. Больше ничего: никаких вопросов, как я получила эту бумажку, будучи однозначно двинутой. А мне бы и хотелось с ней это обсудить, послушать какие-то догадки, с чего вдруг такая щедрость, но я не знаю, как к этому подступиться. Если уж сплетничать, придется выложить все: про пытки, сны, разговор с Торном. Чтобы она поняла, почему его решение сбивает меня с толку. — Ну что, пытаемся уснуть? — преувеличенно радостно говорю я. — Завтра тяжелый день и все такое. Китнисс кивает. — Ага, давай. Спокойной ночи. Она отворачивается к стене, подтягивает одеяло к подбородку. Я напоследок прошу: — Загляни ко мне перед тренировкой, проверь, встала или нет. Только имей в виду: по утрам у меня плохое настроение, могу наорать. — У тебя всегда плохое настроение. Сейчас тоже. — Вот именно, — зеваю. — Представь, что будет утром. *** Утром у меня не просто плохое настроение — оно омерзительное. Потому что уже через пять минут тренировки становится ясно: бойцы из нас с Эвердин никакие. В одном отряде с нами занимается мальчишка из Тринадцатого, тот самый, что пригласил меня танцевать на свадьбе. При виде моего лица он густо краснеет и отворачивается в сторону. Я пихаю Китнисс в бок: — Нас что, запихали в один отряд с детьми? — Похоже на то, — мрачно отзывается она. — Ну что, покажем им мастер-класс? Разве что мастер-класс по одышке. Нас заставляют бегать, отжиматься, растягиваться. Но мое тело словно превратилось в символ родного дистрикта: стало абсолютно деревянным. Все болит уже к середине первого круга, ноги ватные, дыхание сбивается, а на разминке я чуть не вывернула плечо. Китнисс не лучше — бледная, как известка, пыхтит, потеет. Я ее подгоняю: — Шевелись, неженка! Чего развалилась? Китнисс возмущенно косится на меня. — А сама чего развалилась? — Тебя пародирую. Давай, ноги в руки и вперед. Тренер Йорк даже не делает нам замечаний — просто смотрит с таким выражением, будто ей дали пару списанных манекенов и велели вылепить из них солдат. Она бросает Сойке бутылку с водой, спрашивает: — Все нормально? — Ребра. Все еще болят. — Ясное дело, так они еще месяц болеть будут. А у тебя что? Не сразу понимаю, что это она мне. Трясу головой, пытаясь прийти в себя — за минуту до этого я на долю секунды потеряла сознание. Гаркаю: — Все нормально. Как ей объяснить, что у меня все болезни этой планеты? Старые переломы, шрамы, которые чешутся, когда я потею, несколько недолеченных сотрясений и тремор как у алкоголика. Если скажу, она меня тут же вышвырнет. Йорк кивает, снова обращается к Сойке: предлагает ей какие-то методы решения. На меня, как обычно, всем плевать. Взгляд тренера прямой, строгий, в нем читается: «Ну, раз нормально — встала и пошла на второй круг». Эвердин гонят в госпиталь, а я продолжаю: бегу, подтягиваюсь, кувыркаюсь. Все делаю одинаково паршиво, хуже, чем пятилетний ребенок. Кажется, я начинаю догадываться, зачем Торн дал мне это разрешение. Смерти моей хотел. Когда тренировка заканчивается, Йорк ничего не говорит — просто вычеркивает мою фамилию из списка. То ли это запрет на следующую тренировку, то ли отметка, что сегодня я пришла и даже справилась. Убегаю, не спрашивая, пока меня не успели отшить. *** На обеде тяжело даже ложку в руках держать, так и хочется нырнуть лицом в тарелку с супом и лакать его прямо оттуда, как собака. Ничего, еще немножко, и можно будет пойти отдыхать. Может, от усталости меня даже вырубит. Но нет. После обеда я бреду в палату — и вместо того чтобы упасть и отключиться, сижу на койке, уставившись в стену. Глаза слипаются, но стоит лечь, как все тело вздрагивает и выкидывает меня обратно в вертикальное положение. Слишком знакомо. Усталость, от которой не спишь, а сходишь с ума. Ноги сами несут меня к кабинету Торна. Разум приказывает: «быстро вернись обратно, нечего тебе там делать», но тело будто его не слышит. Мои шаги отдаются в голове гулом колокола. Подхожу к двери. Там тихо, но из щелочки под ней видно, что свет горит. Значит, он там. Хватаюсь за ручку, потом отпускаю ее, сжимаю и разжимаю руки. На кой черт я сюда пришла? Надо скорее убираться, пока меня никто не заметил. Но мой кулак уже стучит по металлу. Я слышу из-за двери знакомый глухой голос: — Войдите. Я открываю дверь и замираю на пороге. Не сажусь, ничего не говорю. Торн вопросительно на меня смотрит. — Джоанна? Не ожидал, если честно. Присаживайтесь, если хотите. Я качаю головой: нет, садиться я не хочу. Лучше уж стоя, так проще смыться, как только тело снова начнет меня слушаться. — Пришла сказать, что не хочу сюда приходить, — глухо бубню я. — Разрешение уже у Боггса, я специально проверила: отозвать вы его не можете. Оно бессрочное. — На самом деле могу, — задумчиво отзывается Торн. — Но, пожалуй, пока не буду. Даже если вы сейчас уйдете. — Отлично, — говорю я. — Тогда ухожу. Поворачиваюсь, берусь за ручку, но не тяну. Так и стою, вцепившись в нее, чувствуя спиной его взгляд. Торн не реагирует. Краем глаза я вижу, что он сидит все в той же позе: ноги вытянуты вперед, одной рукой подпирает гладко выбритый подбородок, другой — играется с ручкой. Противно щелкает ее колпачком. Так и хочется вырвать у него эту штуковину и наорать. Но у меня вырывается только: — Почему вы это сделали? Почему подписали? Он откладывает ручку в сторону, разводит руками. — Потому что об этом просили. — Просила? — меня передергивает. — Я вчера вылетела отсюда с воплями! А до этого парочку раз вас обматерила, вы забыли? — Нет, — отвечает Торн. — Но это ничего не меняет. Вы хотели уйти с разрешением, вы ушли с разрешением. Все логично. — Ничего логичного, ноль здравого смысла. Сами говорили, что я слишком слабая, чтобы тренироваться, а потом сами же мне это позволили. Торн поправляет меня: — Я не говорил, что вы слишком слабая. Я лишь сказал, что у вас нестабильное состояние. Это не про вас, а про обстоятельства. — Я не собираюсь извиняться, — говорю я. — Пресмыкаться, благодарить вас тоже не буду. Выдали разрешение — ваше воля, хотите забрать — забирайте. — Хорошо, — снова кивает он. — Не надо благодарить. Но вы же все равно пришли. Зачем? Я стискиваю зубы. Он прав: притащилась сама, да. — Не знаю, — бурчу. — Говорю же: хотела сказать, что не собираюсь возвращаться. Хотела… — я осекаюсь. — Я не знаю, чего хотела. Торн меня не торопит. Я жду какой-то реплики — пусть упрекнет, раскритикует, хотя бы победно усмехнется. Или заспорит, мол, раз не собиралась возвращаться, чего тогда до сих пор торчишь в дверях? Но мой мозгоправ — чемпион по тормозам. Иногда я думаю, что если я буду молчать, он тоже сможет делать это бесконечно. Так и будем тут сидеть и пялиться друг на друга. Я плюхаюсь в кресло. Вцепляюсь в подлокотники. — Я сегодня чуть не сдохла, — бросаю я. — На тренировке. У меня все болит. Плечо вывернула. Йорк вычеркнула меня из списка — не знаю, что это значит. Может, приду завтра, а они всю территорию уже обнесли колючей проволокой, чтобы я никак туда не проникла. Молчание Торна выводит меня из себя, и начинаю метаться взглядом по комнате. Будто бы ищу табличку с ответом, что у него в голове. Или, не знаю, пытаюсь нашарить тайный отсек с новой, нормальной версией меня — той, которая умеет спокойно разговаривать. — Вы же знали, что так будет, — говорю тише. — Знали, что мне будет плохо. В последний раз спрошу: зачем разрешили? — Я же сказал: потому что вы просили. — Я и морфлинг просила, только что-то его мне до сих пор не принесли. — Хорошо, тогда как вам такой ответ? Я не верю, что можно что-то восстановить, если человек вообще ни за что не отвечает. Ни за один аспект своей жизни. Он делает паузу. — За вас решают, что будет на обед, что вам позволено носить, по какому расписанию ложиться и вставать. Даже от моих сессий вам отказаться не позволено. Я хотел сделать шаг навстречу. Дать вам в руки хоть какой-то контроль. Я вглядываюсь в его лицо, жду подвоха. Но подвоха, кажется, нет: глаза честные, в голосе тоже не слышно фальши. — А если бы я опять сорвалась? Если бы… ну, вы понимаете. Или если бы не пришла сегодня, хотя мы договаривались, что должна ходить. — Я пошел на этот риск. И вы не только не сорвались — вы пришли. И до сих пор здесь. — Так это… эксперимент, что ли? — фыркаю я. — Посмотреть, что будет, если дать двинутой девочке оружие в руки? — Нет. Это доверие, в разумных пределах. Дальше мяч на вашей стороне — только вам решать, подведете вы меня или нет. Я отворачиваюсь, стараюсь раствориться в ворсе кресла. Это, наверное, единственная удобная мебель во всем Тринадцатом: матрасы у нас такие тонкие, что спиной чувствуешь каждую пружинку шконки. Стулья жесткие, как специально с неестественно ровными спинками: чтобы никто долго не рассиживался, шли батрачить. Это кресло усыпляет мою бдительность, заманивает меня в ловушку. Почти что хочется остаться, чтобы просто немного дать мышцам отдохнуть. — Хорошо, ладно, — выдыхаю я, пытаясь собраться. — Что у нас дальше по расписанию? Снова будем копаться в моей личной жизни? Торн задумчиво щурится. Потом принимает решение: — Нет. Сегодня не будем. — Что, отдых от допросов? — Сегодня я просто хочу, чтобы вы рассказали, как вам было утром. Вы сказали, что чуть не умерли. Завтра собираетесь продолжить тренироваться? Я закатываю глаза. Что за идиотские вопросы? — Конечно. А что, есть другие варианты? — Навалом. Можно продолжать воровать морфлинг у других пациентов и шататься по коридорам. Можно попробовать что-то менее деструктивное: записаться на работу или на курсы в Центр образования. Можно вообще ничего не делать, просто лежать. Почему тренировки? Что-то в его словах заставляет меня напрячься. Как будто я уже слышала похожие мысли, но от другого человека. «Выбор есть всегда. Глобально — не обязательно, но в мелочах — да». Еще было что-то про то, что 70% трибутов сдаются еще до того, как окажутся на арене. Я впиваюсь ногтями в ладонь. — Не хочу сдаваться. Торн кивает. Каменное лицо становится немножко довольнее, что ли. Как будто мысленно сделал для себя какую-то отметку: тетрадь-то он по-прежнему при мне не трогает. Я невольно признаюсь: — Все равно, стыдно быть такой размазней. Там каждый справляется лучше меня. У меня тело как будто чужое, не слушается. — Это чувство знакомо многим, кто возвращается после травмы. Как будто ты заперт. Помнишь, что нужно делать, но не можешь. Я резко дергаю плечом. — Не люблю, когда вы это делаете. Словно в голову залезли. — Извините, — говорит он. — Но вы сами это начали. А я всего лишь продолжаю. Я морщусь. Ну да, сама. Как обычно. Лезу в какое-то дерьмо, запутываюсь в нем, а потом злюсь, что кто-то это видит. Такое тоже уже проходили: на тренировках с Джейми в бассейне. — Ладно, — бурчу. — Тогда не извиняйтесь. Раз начали — продолжайте. Торн неожиданно встает, делает пару шагов туда-сюда, заложив руки за спину. Потом переставляет свой стул: так, чтобы нижняя часть его тела уже не пряталась за столом. Я замечаю, что он ходит как-то странно: будто правая нога короче левой. Вся фигура такая же косая, как его глаза. Он откидывается на спинку стула. Потом говорит: — Это тоже просто обстоятельства, через которые вы проходите. Ничего не говорит лично о вас. Просто реакция организма, которому крепко досталось. Я качаю головой. Не потому что не согласна — просто не знаю, что сказать. Слова застревают где-то в горле. Хочется пошутить, съязвить, сбить градус драмы, но не выходит. — Я просто… Что если на этом все? Я теперь вот такая: слабая, злая, уставшая, бесполезная. Вдруг меня не возьмут на штурм Капитолия? Я начинаю угадывать намерения Торна: сейчас точно поинтересуется, почему мне так важно туда попасть. Не дождавшись его вопроса, добавляю сама: — Мне туда нужно. У меня там осталась парочка врагов. Может, побольше парочки. — Те, кто вас пытал? — Не только. Еще те, кто отдавал приказы. Или кто молча смотрел, как их исполняют. Сжимаю руки в кулаки. В этот момент не думаю ни о Тринадцатом, ни о своей беспомощности, ни о войне. Только о том, как бы было хорошо и приятно врезать кому-то из них топором. — Я не про идею. Я не герой. Мне просто нужно, чтобы хоть кто-то из них сдох от моей руки. Тогда, может, я смогу снова спать. Что скажете, может это быть терапевтичным? Торн снова делает долгую паузу. Потом тихо говорит: — Вам нужно честное мнение или подтверждение ваших намерений? Я пожимаю плечами: сама не знаю, что мне нужно. Но он не дожидается моего ответа: — Нет, Джоанна. Это не может быть терапевтичным. Даже если кажется, что поможет. Я понимаю, почему вы этого хотите. На вашем месте хотел бы того же самого: справедливости, контроля, мести. Но месть — это не то же самое, что исцеление. Она не возвращает того, что было отнято. Не лечит. И уж точно не гарантирует, что вы снова сможете спать. Это как удар под дых. Я и не ожидала, что терапевт радостно скажет: «Конечно, Джоанна, попрошу выдать вам самый острый топор. Крошите своих врагов на кусочки, потом обсудим на сессии, как все прошло». Но мне почему-то все равно становится паршиво. Как будто хотелось все-таки получить какую-то надежду. Но я натягиваю маску беспечности. — Ладно, не смогу так не смогу. Зато будет что вспомнить, пока ворочаюсь ночами. Пусть вместо собственных пыток мне снится, как я кого-то пытаю — меня такой компромисс устраивает. Знаете, что еще меня подбешивает? Он ни разу не посмеялся над моими шутками. Сейчас вот тоже выглядит так, будто вообще меня не услышал. Спасибо, что хотя бы отвечает в тему. — Это не компромисс. Это отчаяние. Это слово я тоже ненавижу, оно как битое стекло под кожей. Про кого-то слабого, обреченного — кого-то, кого я никогда не смогла бы уважать. Сильные личности не испытывают отчаяние, они превращают его в действие. Джейми была сильной, черт, да даже Айзек был сильным. Но чего тут скрывать: я-то не сильная. — Отчаяние — это все, что у меня есть, — бросаю я. — Если вы не заметили. — Нет, — отвечает Торн. — Это все, что вы пока видите. Я не выдерживаю паузы и мрачно бурчу: — Вы не слушаете. Даже не верите мне, так какой смысл что-то вам рассказывать? — Я вам верю. Просто не верю, что месть — это все, на что вы способны. На этом — конец сеанса, я больше не выдерживаю. Потому что он-то, может, и верит, что я способна на что-то поинтереснее мести. Зато я — нет.