Терапия для победителя

Вся оставшаяся неделя — это одна бесконечная боль. Ночами меня ломает от отсутствия морфлинга: для Китнисс его полностью исключили, он, видите ли, дает какие-то побочки в сочетании с ее новыми препаратами. Утром не лучше: каждая тренировка становится все более и более интенсивной. Хуже того, стоит ужасная погода — сезон дождей. Китнисс думает, что я просто выделываюсь, не хочу валяться в грязи, брезгую. Но для меня каждый выход на улицу — это стресс-тест. Потому что дождь — это Капитолий. Это их долбаная комната пыток с насмешливым названием «гидротерапия». Это ледяные струи, льющиеся на голову с потолка, пока ты не начинаешь захлебываться и терять ориентацию. Это металлический привкус, который преследует меня во сне. Меня то и дело тошнит. Товарищи по отряду списывают на ломку: все знают, что у меня проблемы с морфлингом. На самом деле это непрекращающиеся ливни, под которыми я вынуждена торчать с утра до обеда. Когда Йорк велит нам ложиться в грязь, катиться, вставать, бежать, я делаю это. Даже не ною. Но каждый раз, когда капли попадают мне за воротник, я внутренне съеживаюсь. Никто не говорит, что я делаю успехи. Да и откуда им взяться, если все силы уходят на то, чтобы не визжать от ужаса при виде очередных облачков на небе. Главная новость: у меня появилась сожительница. Нас с Китнисс перевели из госпиталя в жилой отсек, под ответственность ее матери. Комната маленькая, с двумя кроватями, крохотным столом и одной тумбочкой на двоих. Но мне нравится: это роскошь по меркам Тринадцатого, и уж точно лучше чем осточертевший мне госпиталь. Что еще мне осточертело? Сессии с Торном. Каждый день я ему угрожаю, что больше не вернусь, а он благодушно разрешает не приходить, если не хочется. Но каждый день сразу после тренировки я мнусь у дверей его кабинета, проклиная себя за свою ответственность. Обещала, что буду заниматься в обмен на разрешение тренировок — занимаюсь. На этой неделе мы обсуждали дождь. Я сказала, что это просто вода, глупо ее бояться, и он кивнул. Сказал, что да, это действительно просто вода. Но бояться не глупо, потому что иногда страшное прячется в банальных вещах. В эту же секунду из динамиков разоралась сирена — не тревога, просто сигнал к окончанию обеда. Но это был тот же тон, тот же визг, что и в Капитолии, когда они включали очередной цикл «гидротерапии». Я слетела с катушек, каталась по полу, орала на него, билась головой о его стол. Торн терпеливо успокаивал меня, не отругал даже за то, что в порыве злости я цапнула его за руку. Я выдохлась через несколько минут — раньше, чем ожидала. И села прямо на пол, дрожа, как после лихорадки. — Все? — тихо спросил он. — А что, вам не хватило? Можем повторить. — Хватило. Но я рад, что вы разрешили себе что-то чувствовать. — Чувствовать? — злобно засмеялась я. — Да я каждый день это чувствую. Каждый день, когда на меня льет вода. Каждый раз, когда орут сирены, а они тут орут постоянно. Торн понимающе склонил голову на бок, давая понять, что слушает меня. Я выпалила: — Не хочу я это проживать, понимаете? Не хочу разбираться, не хочу распутывать. Я просто хочу чтобы оно исчезло. Чтобы все стало как раньше. — Не получится сделать как раньше, — сказал он. — Но мы сможем сделать так, чтобы стало терпимо. Пока не стало. Сегодняшняя сессия — это новый поток моих откровений, которыми я даже не планировала с ним делиться. Тема дня — Джейми. Я не собиралась ее упоминать — слишком опасная территория, слишком тонкий лед. Но Торн ловит меня на изломе: уставшую, злую, взвинченную, с воспаленной кожей на шее после утренней тренировки под дождем. Я воняю мокрой шерстью и ощущаю себя как разделанный кролик — все кишки наружу. — Что вы чувствуете, когда думаете о ней? Я замираю. Простая фраза, на которую ожидается простой ответ: скучаю, не могу отпустить, все еще люблю. И это правда. Но если бы только это... Когда я думаю о ней, никак не получается вспомнить что-то нормальное. Перед глазами всплывают только те записи с ее пытками, которые на повторе крутил мне Лысик. — Что Капитолий забрал ее у меня дважды, — цежу я. Доктор Торн непонимающе хмурится. Я выкладываю ему все: про «киносеансы», про сны, где она то Джейми, то Лысик, про то, что иногда не могу вспомнить ее глаза или руки. Он слушает, не перебивает, не кивает, не делает пометок. Просто сидит, ровно, как статуя. Я бы разозлилась, будь у меня на это силы. В конце рассказа он выдает: — Вам не кажется, что это очень понятная защита? То, что ваша память постепенно стирает ее образ, даже хорошие моменты. Я раздраженно морщу лоб. — Понятная — это типа здравая? По-вашему, нормально бояться собственных воспоминаний? Да еще и о человеке, которого я… Неважно. О хорошем человеке. — Нормально бояться того, через что вас ломали. Если они использовали самое теплое и дорогое как инструмент пытки — не удивительно, что теперь это пугает. Но... Его голос становится ниже, мягче: — Джоанна, если вас так беспокоит, что у вас отняли что-то ваше… Почему бы не попробовать найти в памяти что-то, связанное с Джейми, до чего Капитолий не дотянулся? Я не сразу понимаю. Он поясняет: — Не обязательно что-то светлое. Просто что-то, что никому больше не принадлежит. Что угодно, лишь бы вы могли сказать: это мое. Это было между нами. Я откидываюсь в кресле. Скрещиваю руки на груди. — А если такого нет? Он медленно качает головой. — Я думаю, что-то должно быть. Хоть что-то. — Они препарировали каждую секунду нашего взаимодействия, солдат Торн. Видели записи с камер, где мы занимаемся сексом. Их, кстати, Лысик любил включать вперемешку с кадрами ее или моих пыток. Отобрали у меня все, что осталось с арены, все ее посылки: компас, пустой тюбик от мази, даже вонючие драные ботинки. Они все отравили своим ядом. Торн снова выходит из-за стола, и я понимаю, в чем причина его странной походки: брюки задрались, и я замечаю, что вместо одной ноги у него металлический протез. Он ловит мой взгляд, спокойно его выдерживает. Аккуратно поправляет одежду и ставит свой стул напротив моего кресла. — Вы правы, — говорит он наконец. — Все, что можно было сделать грязным, они сделали. Но есть вещи, которые не зафиксируешь камерой. Что вы чувствовали в какой-то момент. Что чувствовала она. Даже если вы этого не сказали. Особенно если не сказали: ведь тогда это никто и не записал. Я чувствую, как у меня волосы на руках встают дыбом. Хочется закрыть уши ладонями и закричать. Заткнись, Торн. Просто заткнись. — Не обязательно прямо сейчас. Но если когда-нибудь решите... я бы начал не с образов, а с ощущений. Где вы были? Что вы ели? Как она смотрела на вас? Что вы подумали, но не сказали? Я закрываю глаза. Все тело напряжено, как будто запястья снова стянули ремнями. Да, я помню такие моменты. — Была одна штука, — говорю почти шепотом. — Когда я несла полную чушь, она как-то особенно смеялась. И смеялась, знаете, не громко, а вот этими глазами своими. В уголках собирались морщинки. Я любила их разглядывать втихаря, так, чтобы она не заметила. Я боюсь смотреть на него, не хочу даже знать, как ему такая информация — подойдет для терапии или нет. — Иногда, когда я говорю что-то ехидное, — добавляю, — мне кажется, я делаю это так же, как она. С той же интонацией. Торн одобрительно мычит. — Вот с этого можно начать. Я отворачиваюсь. Меня трясет. — Только этого мало, понимаете? Это все было только у меня в голове, а у меня там непорядок: все путается. И вообще, у меня есть вот эти фантомы, какие-то крошечные детали, а у них на пленках — часы, дни, реальные события и факты. Это сильнее. — Это нечестно, Джоанна. Я вскидываюсь. На секунду мне кажется, что это он к тому, что я нечестна по отношению к себе: обесцениваю чувства и эмоции и наделяю Капитолий какой-то мифической властью над собой. Но лицо Торна грустное, очень человечное. Таким я еще его не видела. В глазах сквозит усталость, но не такая, будто он устал от меня. А как будто он разделил со мной этот момент и взял на себя половину моей ноши. — Нечестно, что у них это есть, а у вас нет, — добавляет он. — Нечестно, что они все так обосрали. Он впервые при мне ругается. Я округляю глаза. — Обосрали? — Ага, обосрали. Я не выдерживаю и всхлипываю — от неожиданности, от того, как это слово вдруг прорезает все, как стеклорез. Не из-за грубости, а из-за точности. Потому что да, именно так и было: налетели, как паршивые голуби, засрали все, что могли, и улетели дальше. А мне это всю жизнь оттирать. Торн долго молчит, дает мне прореветься. Потом медленно говорит: — А Седьмой вы пробовали вспоминать? Я резко поднимаю на него взгляд. — Мы там почти не общались. Она старше, жила в другом районе. У победителей вообще отдельные дома. Ну и я вам уже говорила: после ее Игр никто с ней не разговаривал, я в том числе. — Да, я понимаю. Но вы же ее видели. До Игр. До всего этого. — Видела, — бурчу. — Ну и что? — Что-нибудь помните? Я зажмуриваюсь. В голове всплывает что-то смазанное, как плохая фотография. Жаркий июльский день, гул лесопилки. Высокая девчонка со светлыми волосами прячется за деревом с сигаретой. Бригадир крутит головой, замечает ее и орет: — Роу, ты там совсем охренела?! Я тебе сейчас штрафные дни выпишу, иди работай! Я в это время сама бью баклуши: сижу высоко на дереве и жду, когда хоть кто-то заметит мое отсутствие. Жую ягоды, которые набрала в лесу, с любопытством жду, что дальше: влетит ей или простят? Она виновато морщится, прячет сигарету за спину. Но глаза блестят каким-то сумасшедшим весельем. Видно, что ей плевать и на ругань бригадира, и на то, как над ней посмеиваются ее одноклассники: это хороший погожий денек, такие созданы, чтобы отлынивать от работы. Рассказываю это Торну. Горько добавляю: — Подумаешь, велика важность. Поймали за курением. Такое себе воспоминание, мы его даже не обсуждали. — А мне кажется, в нем есть все, что нужно. Я в упор на него смотрю. Не понимаю, к чему он клонит. — Веселое преступление, — поясняет он. — Ощущение свободы. Ей смешно, вам смешно. Какая разница, говорили вы потом или нет? Это как будто бы похоже на то, что вас потом сплотило — смех, бунт, желание делать, что нравится, а не что заставляют. Я не знаю, как с этим обращаться. Это не то, что я привыкла вспоминать: никакой крови, никаких камер или криков. Просто обычный день, когда я была ребенком и понятия не имела, что однажды захочу поцеловать эту старшеклассницу. — А если вы съездите туда? — осторожно предлагает Торн. — В Седьмой. Посмотрите на это место, на те деревья. На дом. — Мой дом снесли, — говорю хрипло. — По крайней мере, тот, который я считала своим домом — тот, где я жила до Игр. Весь квартал сровняли с землей, как и у Эвердин. — А дом Джейми? — Ее стоит, Деревню Победителей не тронули. Но где я возьму ключ? И кто меня туда отвезет? Он наклоняется вперед и улыбается — впервые за все время, что я его знаю. Улыбка такая же косая, как он весь: его тело, глаза, пальцы. Но она делает его лицо в сто раз светлее и приятнее. Как будто он помолодел лет на двадцать. — Вы же бунтарка, Джоанна. Неужели не придумаете, как снести какой-то там замок? А по поводу «кто отвезет»… Не вы ли мне угрожали, что если вас не возьмут в Капитолий, вы угоните планолет? Такие радикальные методы я не советую, но наверняка можно найти выход. *** У меня нет времени думать о Седьмом и о предложении Торна. Все силы уходят на подготовку к полету в Капитолий: зубреж учебников по военному делу, строевая подготовка, стрельба, сборка автоматов, физические упражнения и другие виды армейского насилия над людьми. Вечером мы с Китнисс едва можем доползти до своих кроватей, а надо еще повторять всякие термины вроде «сектора обстрела», «правил зачистки», «угла поражения» и прочей херни, которую мой мозг отказывается усваивать. Я не солдат. Вся эта подготовка — как натягивать камуфляж на бомбу: выглядит очень по-военному, а по факту — нихрена не безопасно. Китнисс учится молча, с поджатыми губами и прямой как палка спиной. Я сначала думала, что она просто такой человек — сосредоточенная, собранная. Потом поняла: это все потому, что к нам на тренировки начали пускать Пита. Каждый разговор с ним выбивает ее из колеи, и ей нужно три-четыре часа тишины и какого-то понятного занятия. Я, конечно, не эксперт по отношениям, но кажется, что если человек пугает тебя до чертиков — не надо с ним лишний раз пересекаться. Попросила бы, чтобы его куда-то убрали. Ей бы сразу пошли навстречу, она же Сойка. Но она не просит, терпит. Как будто считает, что обязана его переделать, чем-то ему помочь. Я на Пита смотреть не могу, а она с ним разговаривает. По большей части, даже вежливо. Вот и разница между нами: я бы уже давно вцепилась ему в глотку, а она — будто в броне. И чем сильнее он в нее бьет, тем крепче она сжимается. Ни звука, ни трещины. Кое-кого мне это напоминает. Только эта кое-кто впервые за долгое время дала мне передышку и перестала сниться. И я стараюсь не трогать то, что худо-бедно, но работает. Торн, кстати, тоже. Пока не лезет на эту территорию, за что большое ему спасибо. Нас все время снимают, мы с Эвердин потом пересматриваем избранные кадры и ржем. У нас обеих ужасно не фотогеничные лица, не то что у красавчика Гейла. Китнисс тыкает меня в бок: — Когда пялишься в прицел, ты похожа на бабку с лупой. — Кто бы говорил. Я хотя бы ноздри так не надуваю, тебе как будто в нос шомпол засунули. С каждым днем получается все лучше и лучше. Мы смотрим, как первые отряды бойцов готовятся к скорому отбытию, как инженеры проверяют маскировку планолетов и выдают рабочим последние рекомендации. Я окликаю Китнисс: — Смотри, вот тот планолет, что справа. Я бы угнала именно его. — Почему? — Потому что у него задница, как у Джекс. Крепкая, широкая. Китнисс фыркает, но все равно косится в сторону нашей партнерки по оружию. — А ничего, что Джекс стоит в двух метрах? — А она разве против? — кричу я громко, чтобы та точно услышала. — Я-то всегда была за честность в отношениях между товарищами. Эй, Джекс, отличная жопа! Джекс машет нам рукой, даже не оборачиваясь. Китнисс закатывает глаза, но улыбается. Но это все редкие моменты смеха. По большей части, двигаюсь, тренируюсь и даже дышу я на одном топливе — ненависть. Предвкушение скорой мести. Моя коронная фантазия перед сном: я, центр реабилитации трибутов и доктор Квинт. Только теперь это он пристегнут ремнями к кушетке, а я нависаю над ним и улыбаюсь. Мы оба знаем, что его смерть не за горами, но быстрой она не будет. Может, и у него есть кто-то близкий: жена, дети, внуки. Они не виноваты, скажете вы? Ну да, тут я пока не продумала план до конца. Но разве это важно, по большому-то счету? Если я могу сделать ему хотя бы вполовину так же больно, как он сделал мне, я пойду на любую подлость. Что мне терять? Делюсь этими соображениями с солдатом Торном. Он сцепляет пальцы в замок, щурится, будто не может решить — я всерьез или просто на эмоциях. — «Уничтожить всех, кто ему дорог» — это конкретный план? — спрашивает он наконец. — Или просто метафора? Я пожимаю плечами. — А есть разница? — Большая. Первый вариант я обязан передать в Командование. Второй... Это может остаться между нами. Без осуждения. — Ну тогда записывайте: метафора, — бурчу. — С небольшим таким уклоном в реализм. Он кивает. Не говорит, что это ненормально, не читает мне лекцию по гуманизму. Просто как и всегда сидит с каменным лицом и крутит в руках ручку. — Это все еще значит, что вам больно. — Это значит, что я помню все, что он со мной делал. И что хочу, чтобы он тоже это вспомнил. — Он помнит, — тихо говорит Торн. — Просто, скорее всего, спит спокойно. Эта фраза здорово меня задевает. Потому что я-то все еще не сплю и, если верить Торну, не усну, даже если лично сотру с лица земли весь Центр реабилитации трибутов. Но что он, святой непогрешимый идеал? Великий мыслитель? Даже Торн может ошибаться. Попробовать стоит. *** Трех недель нам в итоге не дали. По графику остается еще несколько дней, но Йорк неожиданно ставит нас перед фактом: экзамен сдаем сегодня, выезжаем в Капитолий раньше. Ну, выезжают те, кто пройдет экзамен. Остальные остаются тут, кусать локти и читать сводки с фронта. Мы с Китнисс даже не успеваем обсудить, как возмутительно, что нам сократили и без того маленький срок на подготовку. Нас всех ставят в шеренгу и объясняют правила: сначала сдаем полосу препятствий. Кто обосрался — выбывает сразу и дальше уже не проходит. Потом — письменный экзамен, выбывшие на первом этапе могут на него прийти, но уже не на оценку. Огневая подготовка — на тех же условиях. Потом — Квартал. Это имитация боевой ситуации на одной из улиц Капитолия. По слухам, худшая часть экзамена: его проходят в одиночку, и никто не знает, что тебе попадется. Полосу препятствий щелкаю как орешек, быстрее меня справляется только здоровяк из Тринадцатого и Эвердин. Я показываю ей язык, она мне — средний палец. Письменный тест проходит так себе. Вопросы про тактику, боевые сценарии, последовательность эвакуации, первую помощь. Половины из этого даже в учебниках не было. Но я со злости строчу, что в голову придет, и набираю проходной балл — семь из десяти. С шестерками на следующий этап не берут. Огневая подготовка — очень хорошо, тут я прекрасно знаю, что делать. Звук очереди меня успокаивает, лязг валящихся мишеней поднимает дух. До Китнисс все равно не дотягиваю, да и до некоторых других выдающихся снайперов тоже. Но балл хороший, выше среднего. Сердце бьется в груди: один этап и все, я в Капитолии. Последний рывок, который отделяет меня от единственной цели: вычислить Квинта, Лысика и размазать обоих тонким слоем по полу госпиталя. Пока мечтаю, как буду крошить их кости топором, пропускаю команду тренера. Кто-то пихает меня в бок, и я вываливаюсь обратно в реальность. Йорк недовольно смотрит на меня, высоко задрав подбородок. Орет: — Мейсон, подъем. Квартал проходишь первой. Китнисс ободряюще кивает мне, шепчет сквозь зубы: — Давай, порви их там. Я киваю, пытаюсь настроиться. Что бы там ни было, это не может быть труднее, чем дважды выжить на арене. Или чем вернуться в Тринадцатый из Капитолия, слезть с морфлинга и вернуть своему телу хотя бы часть былой силы. Задание сложное, но выполнимое: пробиться к точке эвакуации, попутно оказав первую помощь раненому товарищу. Его нужно спасти из-под завала, откачать (условие: открытая рана в животе, травма головы) и доставить к медицинскому планолету. Отряд, конечно, виртуальный. Вживую ты там одна, но голоса настоящие, это записи с реальных участков фронта. Крики, команды, выстрелы — все, как в жизни. Симуляция сделана с пугающей достоверностью. Улица, битый асфальт, бетонные обломки, дым, сирены. Я все делаю правильно. Работаю на автомате: вытаскиваю манекен из-под бетонной плиты, накладываю повязку, зажимаю рану, прикладываю компресс к голове. Двигаюсь быстро, уверенно, даже не запыхавшись. Мне плевать на крики в наушнике, на шум стрельбы. Все это уже было, я это проходила. На арене было хуже. Но тут начинается что-то странное. Резкий металлический скрежет, будто открывается шлюз. Я успеваю только выругаться, и тут мне по ногам бьет ледяная вода. Потом еще и еще. Я торчу в узком тоннеле, вода льется откуда-то сверху, и уровень растет быстро. Через пару секунд она мне по колено, через минуту — выше пояса. Я все еще держу «раненого» за плечо, пытаюсь сдвинуться к точке эвакуации, но ноги уже вязнут в воде. Она ледяная, мутная, с пузырями, воняет плесенью и чем-то химическим. Симуляция, повторяю себе. Это симуляция. Но тело не слушается. Над головой начинают мелькать электрические вспышки. И я все, кончаюсь. Мне чудится, будто меня бьют током. Вода — отличный проводник, а я в ней уже по уши, так что меня колотит будь здоров. Кто-то кричит в ухо: — Двигайся! Мейсон, эвакуация на тринадцать-два. Прием! Но я ничего не слышу. Вроде бы, краем сознания понимаю, что колотит меня от холода и ужаса, это не ток. Но мне больно, все тело охвачено агонией. Я заглядываю в пустое лицо манекена, ору и инстинктивно бросаю его в воду. У него глаза Лысика, и он тянет ко мне свои пластиковые руки. Еще секунда — и меня снова обольют из ведра и хорошенько долбанут электрошоком. Я пытаюсь отплыть в сторону, но не могу. Забыты все тренировки, забыта арена Квартальной бойни, где я прекрасно справлялась с плаванием (благодаря урокам Джейми на первых моих Играх). Я снова начинаю тонуть — как тогда, в бассейне, когда Джейми раз за разом терпеливо пыталась мне объяснить, как грести руками и как держать тело на поверхности. Я иду ко дну и захлебываюсь. Все смазывается, тускнеет. Перед глазами мелькают неоновые вспышки. Я уже на дне, надо мной несколько метров ледяной воды, и я уже не вынырну, не успею. Невозможно плыть, когда тебя то и дело бьет электрическим разрядом (с комментариями Лысика: «На раз — тридцать миллиампер, на два — поднимаем до пятидесяти»). А может, это просто судороги. В любом случае, мне крышка. Но в последний момент чьи-то руки — не пластиковые, настоящие — хватают меня под мышки и тащат вверх, сквозь воду и шум. Кто-то орет: «Вырубить! Срочно вырубить!» А я же теперь солдат. Сказано — сделано: я вырубаюсь.