Ублюдок

С самого раннего детства Урахара был поглощен удивительным миром живой природы. Его любознательность, словно маленький росток, неустанно тянулась к солнцу знаний, и мать, видя этот огонек, всячески его поддерживала. Она щедро делилась с ним своими скромными средствами, чтобы приобрести для него новые энциклопедии, учебники, и даже записала на занятия, где он мог бы углубить свои познания. Несмотря на финансовые трудности, она всегда находила возможность подарить сыну возможность развиваться, и маленький Урахара безмерно ценил ее самоотверженность. То, что начиналось как детское увлечение, со временем превратилось в настоящую, всепоглощающую страсть. Аромат старых книг, шелест страниц, испещренных сложными схемами и детальными иллюстрациями, действовали на него как могущественный магнит, а может даже и наркотик. Он мог часами теряться в лабиринтах библиотеки, погружаясь в тайны строения клетки или исследуя удивительный жизненный цикл редкого насекомого. В то время как его сверстники гоняли мяч на школьном дворе, Урахара находил свое истинное призвание, изучая под микроскопом тончайшие срезы растений и микроскопические формы жизни. Его мир был не в шумных играх, а в тихом шепоте микромира, в невидимых глазу бактерий, в замысловатых узорах ДНК. Каждый новый факт, каждая открытая закономерность были для него сродни драгоценному камню, который он бережно складывал в свою внутреннюю сокровищницу знаний. Он чувствовал, как эта сокровищница растет, наполняясь не только информацией, но и глубоким пониманием взаимосвязей всего живого. Он видел в каждой клетке, в каждом организме отражение грандиозного замысла природы, и это зрелище завораживало его до глубины души. Мать, наблюдая за сыном, видела не просто увлеченного ребенка, а будущего исследователя, человека, способного раздвинуть границы неизвестного и известного. Она мечтала, чтобы его страсть привела его к великим открытиям, чтобы его имя когда-нибудь появилось рядом с именами великих ученых, чьи портреты украшали обложки его любимых книг. И хотя их скромный быт не позволял ей дарить ему дорогие подарки, она дарила ему самое ценное – свою веру и безграничную поддержку. Каждый его успех, каждая новая победа в олимпиаде по биологии, каждый восторженный рассказ о новом открытии были для нее лучшей наградой. Урахара же, чувствуя эту любовь и поддержку, стремился оправдать её. Он понимал, что его знания – это не просто хобби, а путь, который он выбрал. Он видел, как много еще предстоит узнать, как много тайн хранит в себе природа, и это лишь подстегивало его. Он мечтал о собственной лаборатории, о мощном микроскопе, который позволил бы ему заглянуть еще глубже, о возможности проводить собственные эксперименты, проверять гипотезы, создавать новое. Его мысли уже не ограничивались стенами библиотеки или школьного кабинета. Он представлял себя в поле, собирающим редкие образцы, в экспедиции, изучающим экзотические экосистемы, в лаборатории, расшифровывающим генетические коды. Мир биологии открывался перед ним во всей своей необъятности, и он был готов шагнуть в него без страха, с горящими глазами и неутолимой жаждой познания.       — Мама! — улыбнулся мальчишка, подбегая к своей матери, что готовила суп.       — Что такое, сынок? — улыбнулась женщина, положив свою ладонь на его макушку.       — Сможешь купить мне на день рождение вот такую книжку? — Урахара потянул её в свою комнату, где на стареньком компьютере была открыта вкладка об одной достаточно дорогой книжке, про анатомию и физиологию человека, толстый томик ценой в семдесять кан. Она мягко улыбнулась, потрепала его по волосам и кивнула.       — Хорошо, — ответила она, замечая, как в зелёных глазах, что вечно пылали энтузиазмом, загорелся огонёк непередаваемого счастья и благодарности.       — Спасибо! — улыбнулся мальчишка, обнимая свою мать. . . . . Но в одночасье, его мир рухнул. Беззаботное детство, наполненное пусть и скромными, но радостями, сменилось леденящим душу кошмаром. Вернувшись домой после школы, он обнаружил самое страшное, что только можно представить – его мать, единственного родного человека, повешанного на кухне. После похорон, прошедших в тишине и нищете, он остался один на один с зияющей пустотой и неподъемным грузом материнских долгов, о которых он узнал лишь сейчас. Опекунство дальней родственницы было формальностью – редкие визиты с продуктами не могли заменить материнскую любовь и заботу. Первые дни в осиротевшем доме были наполнены болью и отчаянием. Каждый предмет, каждый уголок хранил воспоминания о ней, напоминая о невосполнимой утрате. Но постепенно, сквозь пелену горя, пробивалось осознание необходимости двигаться дальше, выживать. Он распродал немногочисленные ценные вещи, чтобы хоть немного погасить долги. Устроился на работу – разносил газеты на рассвете и мыл посуду в местной забегаловке по вечерам. Так началась его взрослая жизнь, полная лишений и тяжелого труда. Его мать... Оказывается, она влезла в кредиты, дабы хоть как-то осчастливить Урахару, дабы хоть как-то обеспечить их. Она работала на нескольких работах, она почти не появлялась дома, и в конце концов... Её не стало, она не выдержала? Но Урахара, осмотрев её тело до приезда полиции, понял, что это было не самоубийство, а убийство. Она сопротивлялась. Только, ему не поверили, это дело быстро замяли. Он был в отчаянии, в полнейшем горе, но в его сердце не угасла искра надежды. Он поклялся себе, что выберется из этой бездны, добьется успеха и отомстит тем, кто это сделал. Эта клятва стала его компасом, указывающим путь во тьме, его стимулом жить, бороться и учиться дальше. Порой, ночью, его постепенно убивали мысли. Порой, ночью, он хотел умереть. Порой, ночью, он откровенно рыдал, рассматривая и обнимая тот самый том за семдесять кан, что подарила ему мать три года назад... Если бы он только знал... Если бы он только знал... Он бы не просил у неё такую дорогую вещь. . . . . Дни превращались в недели, недели – в месяцы. Урахара, еще совсем мальчишка, но уже с глазами старика, научился жить в этом новом, жестоком мире. Где каждый рассвет приносил с собой не предвкушение нового дня, а лишь напоминание о необходимости встать и бороться. Стертые пальцы, усыпанные мозолями и мелкими царапинами, казались продолжением его собственной озябшей души. Запах дешевой еды и моющих средств в забегаловке въелся в его кожу, стал частью его самого. Он видел, как другие дети играют, смеются, как их родители обнимают их, и в груди поднималась тупая боль. Но он гнал эти мысли прочь. Слабость была непозволительной роскошью. Его мать, даже в своем последнем, отчаянном шаге, оставила ему не только долги, но и нечто большее – урок стойкости. Она боролась до последнего, и он, её сын, должен был продолжить эту борьбу и наконец-то победить. Постепенно, по мере того как он выплачивал крошечные суммы долга, он начал замечать изменения. Не в мире вокруг, а в себе. Жесткость, которая когда-то казалась ему защитной броней, начала трансформироваться в стальную волю. Он стал внимательнее, наблюдательнее. Он видел, как люди живут, как они обманывают, как они добиваются своего. И он учился. Учился не только выживать, но и понимать этот мир, чтобы однажды иметь возможность его изменить. Ночами, когда город засыпал, а он, уставший, но не сломленный, возвращался в пустую квартиру, он смотрел на звезды. Они казались такими далекими, такими недосягаемыми, как и его мечта о мести. Но в их холодном свете он видел отражение своей собственной решимости. Он знал, что путь будет долгим и тернистым. Что ему придется столкнуться с теми, кто сломал его мать, с теми, кто считает себя выше закона и человечности. Он не знал, как именно это произойдет, но он чувствовал, что его время придет. Каждый заработанный грош, каждая бессонная ночь, каждый удар судьбы – все это было лишь ступенькой на пути к его цели. Он не просто хотел выжить. Он хотел жить. Жить так, чтобы его мать могла им гордиться. И он хотел, чтобы те, кто причинил ей боль, заплатили. Это было не просто желание, это стало его сутью, его единственным смыслом в этом сером, безрадостном мире. И он шел вперед, шаг за шагом, неся в себе огонь мести и надежды, который никогда не погаснет. . . . . Учёбу пришлось отложить. Он погрузился в подработки и временные работы, на которые его брали. Он был и репетитором, и уборщиком, он был дворником, он раздавал листовки, мыл посуду, работал в ресторанах быстрого питания, он всячески старался заработать, выжить, не утонуть в трясине долгов, стресса и апатии. Дни превращались в бесконечную череду обязанностей. Подъём в шесть утра, чтобы успеть убрать несколько дворов до начала занятий в школе у его подопечных. Затем, короткий перерыв на дешевый, но необходимый кофе, и снова в бой – раздача рекламных листовок, улыбаясь прохожим, которые в большинстве своем даже не удосуживались взглянуть в его сторону. Вечера принадлежали кафе и ресторанам. Сверкающие от чистоты тарелки, запахи еды, на которые он мог только смотреть, и бесконечный поток заказов. Каждая копейка была на счету, каждая потраченная минута – возможностью заработать еще немного. Выходные он проводил, погружённый в химию моющих средств, отмывая полы в офисах и квартирах. Казалось, что грязь и усталость въелись в кожу, стали частью его самого. Но он не сдавался, упорно двигаясь вперед, сквозь тернии к призрачной надежде на свет в конце туннеля. Надежде когда-нибудь вернуться к мечте об образовании. Так продолжалось в течении нескольких лет, ему уже двадцать четыре. Вечный стресс, недостаток денег и сна, тётя, что приходила лишь проверить, жив ли он или же нет, в надежде забрать эту старенькую квартирку себе. Урахара ругался с ней, просил о помощи, унижался, но в ответ ему плевали в лицо. Она била его, распускала руки, стоило ему, ещё ребёнку, которому едва тогда исполнилось шестнадцать, попросить её о помощи и упрекнуть в том, что она ничем ему не помогла. В тот момент, когда это произошло, Киске лишился и продуктов, которые она приносила максимум пару раз за месяц. Это было трудно, выживать на эти гроши и выплачивать долги. Это было невыносимо тяжело, что порой он думал, а что если убить себя? Что если со всем этим покончить наконец-то? Его мучения закончатся, он увидится с ней... Он станет свободен, ему станет легче. Ведь он один, совсем один... Он борется со всем этим один, в одиночку работает, в одиночку страдает и плачет ночами от безнадеги. Он... Он устал. Так устал... Но, вспоминая, что эти люди сделали с его матерью, Урахара загорался из-за гнева и настоящей ненависти. Они пожалеют... Он должен выжить, должен... . . . . Урахара, спустя ещё пару лет страданий, с нехваткой денег и в вечном стрессе, внезапно знакомится с одним человеком, его звали просто Соул, он не говорил своего настоящего имени, все просто звали его Соул, да и он сам так представился. Встреча произошла в затхлом баре на окраине города, где Киске пытался забыть о своих бедах, помогая тамошнему бармену, протирать стаканы, бокалы, подавать бутылки, да и в принципе заменять его, когда тот выходил курить. Соул возник словно из ниоткуда, его темная фигура вырисовывалась на фоне тусклого света, пробивающегося сквозь грязные окна.       — Чего изволите? — интересуется блондин, натягивая дружелюбную улыбку.       — Стакан крепкого виски, — улыбнулся незнакомец в ответ, окидывая изучающим взглядом Урахару с ног до головы... Гость почти не пьянел, с лёгкостью вывел Киске на непринуждённый разговор, тем самым выведав тяжёлую судьбу юноши. Соул предложил Урахаре сделку. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. Он пообещал помочь Урахаре с устранением тех людей, что убили его мать, а так же, они возьмут его под своё крыло - группировки Эспада. Урахара был ошеломлен. Эспада! Ходили слухи об их жестокости и беспощадности, их боялись и уважали одновременно. Пусть это и была совсем молодая группировка, сейчас она была очень даже влиятельна.       — Что вы хотите взамен? — осторожно спросил Урахара, подозревая подвох. Соул усмехнулся, его глаза блеснули в полумраке.       — Твою верность. Твою преданность. И твою готовность делать то, что необходимо. Ты ведь неплохо разбираешься в медицине и химии? Мне пригодятся такие люди. Урахара молчал, обдумывая предложение. Отвергнуть его означало остаться в своем нынешнем положении - в нищете и отчаянии. Принять - вступить на опасный путь, где цена ошибки может быть очень высока. Но у него был шанс отомстить. И этот шанс он не мог упустить.       — Я согласен, — твёрдо ответил Урахара, прежде чем они пожали руки... . . . . Урахара вступил в ряды группировки Эспада, всё поначалу казалось ему простым: помочь там, помочь здесь, разобраться в препаратах, подлатать кого-либо, отнести отчёты Соулу. Но постепенно, Соул, начал к нему приставать. Он был его начальником, боссом, хозяином, ведь Урахара фактически – цепная псина. Это откровенно пугало его, и он шугался любого его настойчивого прикосновения, вплоть до того дня икс, пока это всё не зашло слишком далеко и перестало быть безобидным... Первый звоночек прозвенел во время одной из ночных смен в лаборатории. Соул якобы случайно задержался, "проверяя" ход исследований. Его взгляд, скользивший по плечам и спине Урахары, не предвещал ничего хорошего. Тогда Киске списал всё на усталость, на игру воображения, но следующее "случайное" прикосновение во время передачи документов заставило его сердце уйти в пятки. Второй звоночек, прозвучал когда они случайно столкнулись в лифте. Он улыбался ему, хотел протянуть руку и видимо коснуться его, но Урахара выбежал на следующем же этаже. И вот, наступил тот самый день. Соул вызвал его к себе в кабинет под предлогом обсуждения нового исследовательского проекта. Но вместо чертежей и формул на столе стояла бутылка виски, а в глазах босса плескалось нескрываемое вожделение. Урахара почувствовал, как мир вокруг него сужается, а стены кабинета начинают давить как тиски. Дыхание сперло, а сам он почувствовал себя загнаным в угол, уязвимым, абсолютно беззащитным... Он попытался возразить, сослаться на занятость, но Соул перехватил его руку, и все слова застряли в горле от откровенного страха.       — Расслабься, Киске, — прошептал он, притягивая его ближе. В этот момент Урахара понял, бей или беги. Эта фраза просто вопила у него в голове. Блондин нервно сглотнул, резко вырвался из его лап и хотел побежать к двери, но так и не успел, он схватил его и швырнул на пол. В его взгляде уже не читалось кокетничество или некая расслабленность, скорее... ярость, злость и раздражение. Он не был трезв, Урахара это почувствовал. Его дыхание, которое переплелось с чужим, с яркой ноткой алкоголя, дало об этом понять. Соул схватил его за шею, перекрывая доступ к кислороду, пока сам настойчиво и агрессивно начал его целовать. От ужаса, Киске не мог пошевелиться, он просто уперся дрожащими руками в чужие плечи, в жалкой попытке оттолкнуть, но это было бесполезно.       — Только пикни, я убью тебя, — с угрозой прошептал мужчина на его ухо, приставляя к виску Урахары холодное дуло пистолета. Тот лишь панически кивнул, чувствуя, как поступают слёзы к горлу. Отвратительно. Всё это отвратительно, ужасно, больно, невыносимо. Он рыдал, тихо, беззвучно рыдал, пока Соул насиловал его, пока душил, кусал до крови, бил его. Киске чувствовал, как реальность ускользает. Боль и страх сплелись в тугой узел, сковавший его рассудок. Каждое прикосновение, каждое слово, словно раскаленный гвоздь, вбивалось в его душу и тело. Он пытался отстраниться, убежать, но тело не слушалось, словно принадлежало кому-то другому. Соул не останавливался. Ярость в его глазах лишь усиливалась, подпитываемая алкоголем и, казалось, отчаянием. Он вымещал на Киске все свои обиды, всю свою боль, превращая его в безвольную куклу. Урахара перестал сопротивляться, лишь тихие всхлипы вырывались из его пересохшего горла. Когда все закончилось, Соул отстранился от него, тяжело дыша. Он смотрел на лежащего на полу Киске, словно не узнавая его. В его глазах мелькнуло подобие сожаления, но оно тут же сменилось злобой. Он поднялся, пнул его в живот и пошатываясь, вышел из комнаты потушив свет, оставив Урахару лежать в одиночестве. Он лежал неподвижно, словно мертвый. Тело болело, душа была растерзана. Он не мог поверить, что это случилось с ним. Он всегда был сильным, независимым, всегда справлялся со всем, особенно в одиночку, но сейчас, он чувствовал себя сломленным, уничтоженным. Слезы текли по его щекам, но он не мог остановиться. Он рыдал, оплакивая свою сломленную жизнь. Он чувствует себя грязным, ужасным, отвратительным. В голове билась лишь одна навязчивая мысль: Как жить дальше? Как смотреть в глаза миру, зная, что с ним произошло? Как забыть этот кошмар? Ответов не было. Лишь пустота и отчаяние захлестывали его с головой. Он уже не помнит, как долго пролежал так, как собрался с силами и ушёл к себе, как пытался отмыть от себя эту грязь, как тер себя мочалкой почти до крови, как снова рыдал, стоя под струёй горячей воды, что оставляла на его коже яркие красные следы. Укусы болели, шея болела, всё тело ломило и содрогалось от беззвучной истерики. Когда силы окончательно покинули его, он выключил воду и сполз на пол. В голове не было ни мыслей, ни чувств – лишь пустота. Он не знал, что делать дальше, как жить с этим. Мир, казалось, рухнул в одночасье, оставив после себя лишь осколки надежд. Собрав хоть какие-то остатки сил, Киске поднялся и, завернувшись в полотенце, побрел в спальню. Лег на кровать, свернувшись калачиком, словно пытаясь защититься от надвигающейся тьмы. Но тьма была внутри него, и от нее не было спасения. Он закрыл глаза, но перед ними снова и снова возникало лицо Соула, его злобный взгляд, его прикосновения, что вызывали тошноту. Заснуть не удавалось. Воспоминания, словно острые ножи, впивались в сознание, не давая покоя. Урахара понимал, что ему нужна помощь, что он не справится с этим в одиночку. Но мысль о том, чтобы рассказать кому-то о случившемся, вызывала лишь новую волну отвращения и стыда. Он чувствовал себя сломленным, опозоренным, недостойным жалости. Как жить дальше с таким грузом на душе – он не знал.

***

Он ненавидит себя.

***

Он ненавидит его.

Он ненавидит его.

Ненавидит.

Ненавидит.

Ненавидит.

Ненавидит.

Ненавидит. Ненавидит.

***

После случившегося, он долго приходил в себя, долго избегал хоть какого-то контакта с ним, долго... Очень долго... . . . . Маленьким деткам, пора спать, Устали глазки, день прошел. Пусть сон придет, чтоб вас обнять, И мир волшебный вас нашел. В отчаянии, в горе, не грусти, Пусть ночь развеет все печали. Засни, засыпай, в тиши, Чтоб завтра силы вновь встречали. Пусть мама крыльями накроет, От всех тревог и страшных снов. И нежность ласково укроет, Под шепот тихих, добрых слов. Спи, Урахара, доброй ночи. Пусть тебе приснится сказочный мир, твоих грёз и мечтаний. Пусть отчаяние и горе покинет тебя, хотя-бы на миг... Спи, засыпай, Урахара, не роняй горьких слёз.