Кремлёвский немец

      Неделя пролетела незаметно и по-страшному тихо.       Немец старался не создавать конфликтов и быть на собраниях и в скоплении людей тихим и незаметным, чаще всего находясь рядом с Союзом. Члены Политбюро смотрели на него косо, постоянно ожидая какого-то подвоха или неправильного слова со стороны советника.       К счастью, Шварц умеет держать язык за зубами, и кроме комментариев насчёт повестки дня и особо важных вопросов ничего не говорил, хотя в голове у него то и дело мелькали мысли о том, чтобы вставить свои пять копеек в это скучное собрание.       Но, к его сожалению, даже если он и предложит что-то, то, скорее всего, его либо проигнорируют, либо отвергнут его предложение. А хуже, если начнут искать, куда прикопаться, и найдут скрытый смысл в словах немца, чтобы все осознали: мол, смотрите, не изменился! Пытается ввести свои фашистские порядки в нашу социалистическую политику!       «Das ist nicht mein Problem», — всегда думалось Адлеру, поэтому он и забросил свои попытки хоть как-то присутствовать в дискуссиях, если, конечно, Союз сам не спрашивал его мнения о тех или иных вопросах. В такие моменты советник и благодарил, и ненавидел его за это.       Ненавидеть было проще — всеобщее внимание. Нужно было проанализировать каждое своё слово, логично выстроить цепочку действий и по возможности предложить взять на себя ответственность за разработку детального плана или оформления нужных договоров. Выглядело это, будто он специально строит из себя такого хорошенького и работоспособного советника без тёмного и жуткого прошлого.       А благодарил он его мысленно за то, что показывал, что всё-таки его сюда взяли не просто как какую-то диковинку. Возможно, Саввелий правда верит в него? Или пытается убедиться, что все его усилия не пройдут напрасно?       И от этого было всё тяжелее вести себя пассивно на собраниях. Ведь было видно, что влияние Союза действовало на немца, хоть и не так резко и сильно. Будто он давал ему право почувствовать себя таким же значимым и сильным, как раньше, но по другую сторону.       А Жуков, казалось, всё время искал повод, чтобы как-то задеть Адлера: называл фрицем, старым именем, игнорировал его попытки помочь в решении какой-то проблемы, над которой все кипят. Краснов старался делать вид, что не видит такого поведения со стороны маршала, но то и дело кидал на него грозный взгляд и хмурил брови, чтоб Георгий заткнулся.       От этого собрания иногда могли проходить в полном хаосе. Косыгин, казалось, уже частично привык к роже немца в зале, да и обращался к нему не как к «Рихдеру» или «фрицу», а как к «товарищу советнику» или «товарищу Шварцу».       Это сильно удивляло немца. Разительный контраст между Жуковым и Алексеем Николаевичем было легко заметить. Один скорее с грохотом покинул бы зал, чем терпел присутствие советника, а второй терпеливо выдерживал собрание и старался даже прислушиваться к некоторым советам Адлера.

***

      Адлер уже привык к своему кабинету, даже немного обжился там, если можно так сказать. Документы были распределены по вопросам и шкале важности. Каждая ручка и карандаш были на своём законном месте. Прям как в старые добрые времена, когда порядок для него был не просто обычной заботой о своём рабочем месте, а неким ритуалом спокойствия и чувства контроля над тем, что его окружает.       Здесь можно было расслабиться и даже позволить себе забыть, где он находится. В такие моменты получалось отключать мозг и полностью входить в работу, не думая, на кого именно он батрачит днями и вечерами. Так жилось немного легче.       Ведь для себя он понял, что если думать о том, что он работает на страну и народ, что победили его, то работоспособность снижается минимум на половину. А получать ещё выговоры от того, кто выше него сидит, не хотелось. Больно надо выслушивать жалобы Краснова о невыполненных отчётах!       Квартирка оказалась не таким уж и адом, как думалось советнику. Там можно не выживать, а жить. Еда, слава богу, была своя, и бояться какой-нибудь отравы в своей порции было бессмысленно. Наконец, он мог наводить порядок и не беспокоиться, что какой-то рыжий чёрт опять придёт и устроит полный хаос, раскидав одежду, или протопчется грязными ботинками по помытому полу.       Через других секретарей ему передавали книги с русской литературой. Видимо, так Саввелий хотел культурно облагородить сознание немца. Но получалось у него это плохо.       Поначалу Адлер воротил нос, не собираясь даже прикасаться к ним. Он знал эти типичные сюжеты, где один мрак и кто-то из главных героев точно трагично умрёт в конце. Ему и так своей жизни хватает, ещё и читать подробное? Нет уж, спасибо большое.       И когда он уже решил почитать одну из книжек перед сном, то пожалел, что вообще дал шанс русской литературе.       «Муму». Казалось бы, книжка из школьной программы. Что могут читать какие-нибудь пятиклассники на своих уроках?       Подумав, что ничего плохого не случится, если он всего один разочек прочитает русскую литературу, Шварц решился начать. Как-никак чтение тоже может быть неким антистрессом после тяжёлого дня, не так ли?       Захлопнув книгу, Адлер, лёжа на кровати, уставился в потолок.       «Und Kinder lesen das? — задавал себе вопрос Шварц. — Wie ertränkt ein Leibeigener einen Hund? Das einzige Lebewesen, das er liebte?»       Немец отложил книгу в сторону и снял очки, разминая пальцами уставшие глаза. Не сказать, что он и сам являлся каким-то добряком. Сколько людей погибло по его воле, и сколько страданий он принёс своими приказами. Но почему именно эта книга, первая, что он прочитал за все эти годы, вызвала у него хоть какие-то эмоции? Уму непостижимо.       «Ich bin einfach erschöpft, — фыркнул про себя Адлер. — Nur ein Buch. Nur fiktive Charaktere. Es ist nichts Besonderes».       Не успел он погрузиться снова в свои мысли, как услышал глухой стук. Походу, в кабинет стучали. Он протяжно выдохнул и встал с кровати, поправляя свой махровый халат. Кто стучится в нерабочее время? Десять вечера, люди отдыхают вообще-то! Выйдя из квартирки, Шварц направился к своей двери. Снова постучали.       — Иду я, иду! — советник открыл дверь.       Перед ним стоял уже знакомый ему секретарь — Олег. Обычный парнишка, занимающийся здесь бог знает чем. Невысокий, худощавый, с растрёпанными русыми волосами и аномально яркими зелёными глазами. По внешнему виду можно подумать, что он только из училища выпустился. Походу, по связям устроили сюда. Рядом с ним стоял багаж внушительных размеров, явно забитый вещами.       — Товарищ Шварц, извините за столь поздний визит, — с небольшим волнением начал он. — Попросили передать вам вещи для командировки.       Адлер хмурым взглядом окинул его, багаж. Тяжело выдохнув, взял его ручку и прокатил к своему кабинету.       — Отлично. Спасибо, — коротко бросил Шварц. Он уже хотел захлопнуть дверь, но сухо бросил через плечо: — Доброй ночи.       — Доброй ночи, товарищ Шварц, — секретарь кивнул и удалился.       Олег сам знал, с кем связывается уже не первый раз. И с каждой их встречей у парнишки всё меньше и меньше страха к бывшему воплощению. Хоть тряска в руках и в голосе выдавали его волнение, но он больше не падал в обморок, как в первый раз. И, слава богу, соблюдал дистанцию не только физическую, но и в общении.       «Wenigstens hat jemand einen Kopf auf den Schultern», — постоянно думал про себя Адлер после очередного визита секретаря.       Багаж оказался не таким тяжёлым, как мог себе представить немец. Адлер закатил его в свою квартиру, закрыв дверь на защёлку, и пошёл в спальню. Надо хоть проверить, что ему передали.       Водрузив багаж на кровать, Шварц потянул за замок и раскрыл его. В первую очередь в глаза бросился тёмный полушубок, что занял половину всего места. Немец взял его и расправил в руках во весь размер.       Добротная, плотная ткань. Походу, овчина, как мог посудить Шварц. У него раньше такая же была, когда он был Третьим Рейхом. Подарок от какого-то иностранного посла, что пытался добиться его внимания дорогими подарками, но взамен получил лишь холодное игнорирование. Людишки не достойны даже думать о том, чтобы им досталось одобрение от великих воплощений.       Немец провёл рукой в перчатке по меху. По ощущениям, набито плотно, но даже через вторую кожу очень мягко. Он снял одну из перчаток, чтобы повторно провести по меховому воротнику. Приятно на ощупь. Интересно, в командировку всем выдают такие? Или у остальных не так всё роскошно?       Шварц ради интереса встал у большого зеркала в пол, что был прикреплён к шкафу, и накинул полушубок.       Село хорошо, в плечах не давит, движения не сковывает, но и пространства для продува мало. Застегнув на все пуговицы, он почувствовал, как стало жарко. Вот уж да, тёплая вещь! И сидит прекрасно, как бы ни хотелось того признавать. Подчёркивает плечи с грудью, да и ткань скрывает его элегантную талию, что было не сильно страшно, а даже делало его более деловитым.       Шварц немного покрутился перед зеркалом. Если чуть выпятить грудь вперёд, то выглядит как в старые добрые времена — гордо и величественно. А если ещё приподнять подбородок, то даже в советской одежде можно спокойно узнать бывшего Рейха. Хотя в его положении ему лучше бы так не «выпендриваться», как любил говорить Союз о его привычках. Им не нужны будут проблемы, если арийца узнают за пределами Кремля.       Адлер подошёл чуть ближе, осматривая себя. Да, время даже не хотело трогать его. Хотя из-за плохого зрения ему было тяжело что-то рассмотреть на своём лице, кроме визуально ровной белоснежной кожи. Возможно, у него и появились эти гадкие и мерзкие морщинки возле глаз или другие мимические впадины около носогубки или на лбу.       «Gott bewahre, — подумал про себя он, щуря глаза и осматривая свой лик. — Solche Schönheit sollte nicht durch solche Kleinigkeiten verdorben werden».       Молодость — одна из привилегий стран. Кто-то в свой прекрасный век выглядят максимум на тридцать, как та же самая Великобритания. Перестать быть страной — перестать быть практически неуязвимым как внешне, так и внутренне. Адлер, как сам помнил, всегда славился своей величественной и аристократичной красотой. Было бы очень жаль её утратить. Но немец точно знал, что не потеряет её.       «Ich bin viel schlauer als ihr, ihr Degenerierten, — со злорадством повторял он про себя. — Auch nach meinem Sturz werde ich nicht aufhören, schön und für immer jung zu sein».       Пока совсем не испарился в полушубке, Адлер подошёл к чемодану и принялся осматривать другие вещи.       Утеплённые кальсоны под низ, штаны дутики с плотным утеплителем. Говорят, редкость получить такой наборчик. Немец очень надеялся, что этот комплект сможет уберечь его от сибирских морозов.       Высокие кожаные сапоги сразу захватили внимание. Адлер взял один в руку.       Кожа качественная, чуть шероховатая на ощупь. Запустив руку внутрь, он приятно удивился. Плотная меховая подложка. Неужели в СССР для высших чинов делают такую практичную красоту? Или, вероятно, это импорт? Возможно, из того же самого ГДР? А может, Финляндия?       Потом прошёлся по мелочёвке: средства личной гигиены, шерстяные носки в нескольких экземплярах, шерстяной бандаж с манишкой. И, о да! То, что он ожидал увидеть больше всего!       Чёрные кожаные перчатки с мехом внутри. Господи, как они прекрасно выглядят! Видно, что материалы добротные, немца не обманешь в этом деле.       Сняв вторую перчатку с руки, Шварц напялил новую пару. Приятно облегают, движения сковывают минимально. И в дуэте с полушубком он уже начал чувствовать, как пот стекает по его телу, впитываясь в махровый халат под низом.       И вот. Гвоздь всей программы — шапка-ушанка.       Шварц ожидал увидеть более скромный вариант. Какую-нибудь серую и тусклую, невзрачную. Но нет. Белая как снег. И с каким-то красным пятном посередине. Приблизив шапку к лицу, немец пригляделся.       — Ernsthaft? — хрипло пробормотал он, думая, что показалось.       Красная звезда с гравировкой серпа и молота. Конечно же, как без этого? Похоже на какую-то извращённую пометку: мол, поглядите, бывший Третий Рейх ходит в советской одежде с советской символикой!       Ладно, всё оказалось не так плохо, как можно было ожидать. Комплект приличный, одежда хорошего качества, тёплая. Немец даже выдохнул с облегчением, что его не отправят в какой-нибудь фуфайке в дикий мороз.       Сбросив полушубок и аккуратно сложив его на место с остальными вещами, Адлер закрыл багаж и убрал его в угол комнаты.       Завтра днём он и Жуков уже должны будут сесть на поезд. Добираться им около трёх дней, и это пугало советника. Три дня с маршалом! И не факт, что он не попадётся на глаза другим пассажирам поезда. Даже интересно, где именно он будет ехать? В отдельном вагоне купе? Или вместе с остальными на виду?       «Warum ist alles so kompliziert?..» — с небольшим огорчением и тревогой подумалось ему.

***

      Сон не шёл. Ни в какую. Сколько бы Адлер не ворочался, какие бы позы не принимал, сколько бы овец не пересчитывал — всё тщетно.       Он что, волнуется? Как маленький ребёнок? Стыдоба какая! Да он и не на такие авантюры раньше соглашался! Да он не боялся смеяться в лицо смерти, принимал свою судьбу и пережил столько ужасов, а тут какая-то поездка.       «Lügen, — фыркнул про себя, снова переворачиваясь на спину. — Was könnte da passieren?»       Но нет. При мысли о командировке сердце пропускает удар и бьётся чаще, в голову закрадываются странные и мрачные мысли о возможных вариантах.       Что может произойти? Будет проверять состояние станков на заводе и случайно пропустит какой-нибудь брак? Отчитают? Жуков высмеет? Союз выкинет обратно, откуда он сбежал?       Или при проверке наличия, казалось бы, обычных продовольственных товаров в магазине случайно скажет что-то не то? Назовёт это не едой, а помоями для скота? Под трибунал сразу, на расстрел?       Хотя от такой мысли на лице немца даже во мраке можно было разглядеть небольшую улыбку.       Да, большую часть еды не назовёшь таковой. Бомба замедленного действия, постепенно убивающая организм простого люда. Вот сам он помнил, какую еду ел раньше. Стейки, свежайшие овощи и фрукты с местного дворца, высочайшая кухня с личными поварами, над которыми всегда был строжайший дозор.       Живот Шварца жалобно проурчал от воспоминаний. Давно он не питался, как воплощение, а не как обычный смертный. В плену у американцев пищу давали едва чтоб регенерация продолжала работать и заживляла старые и новые раны и швы от опытов, и то чаще всего этого могло не хватить.       Шрамы никогда не заживут. Какую бы еду он ни ел. Сколько бы регенерация ни работала на благо хозяина — это останется на нём, как клеймо.       Немец приподнял руку и прикоснулся кончиками пальцев к яремной впадине, где начинался тонкий и длинный шрам. Он начал медленно двигать рукой ниже, скользя пальцами по ткани халата. Даже сквозь неё он мог чувствовать эту неровность.       Сколько раз его вскрывали? Проверяли: могут ли страны отрастить собственные органы? За какой срок? Сколько воплощение может прожить без сердца? А если ещё лёгкое вынуть? А второе?       Рука дрогнула, остановившись на области пупка. Холодный пот облил всё тело, заставляя его дрожать. Глаза медленно распахнулись, стеклянным взглядом уставившись в потолок.       «Was sagen Russen gerne? “За что боролся — на то и напоролся„? Sehr ironisch».       Шварц, ещё будучи Третьим Рейхом, сам любил злоупотреблять своей властью и ставить над захваченными странами эксперименты.       Помнил, как хотел узнать, от чего зависит регенерация. Любое воплощение сказало бы: «Регенерация в первую очередь зависит от веры народа в свою страну и правителя». Но правда ли это? Зависит это от народа или самого воплощения?       И нацист начал проверять. Он до сих пор слышал у себя в голове крики Франции. Чувствовал, как улыбался, пытая и проверяя возможности этого надменного романтика, что выдавал себя за прекрасную страну. Оставлял без еды, применял физическое и психологическое насилие — ничего сверхъестественного.       К сожалению немца, тот быстро выдохся. Превратился в тряпку, которую в итоге потом освободили под конец войны.       Никаких добротных результатов он не дал, кроме аморального удовлетворения от власти над кем-то. Радость лицезреть, как горячий огонь сопротивления и ненависти медленно тухнет, сменяясь отчаянием и принятием своей ужасной судьбы.       Регенерация Франции тухла вместе с его настроем. Раны заживали медленнее, гноились, кровоточили. Синяки и гематомы оставались на теле, как печати унижения.       Параллельно с этим был Польша. Стальной гнев, славянская тяга не сдаваться и держаться до конца. Ох, любимый питомец в его коллекции оккупантов!       С ним было весело играть. Даже очень. Сколько бы Польшу ни пытали голодом, сколько бы людей перед ним ни убивали — он держался.       Поляк старался не терять надежды на проигрыш Рейха и всей душой верил в то, что его освободят. И что удивило тогда немца — раны и побои у Польши заживали. Конечно, не так быстро, как могли, но они со временем исчезали, а не гнили, как у Франции.       И тогда Рихдер понял. Регенерация — не про дух народа, а про дух самого воплощения. На его удивление, он, похоже, первым осознал это в полной мере. Он никогда не слышал, чтобы это обсуждали. Либо молчание было негласным правилом?       И, к счастью или сожалению, Рейх смог применить свои знания. В первые годы колонии строгого режима в каком-то засекреченном американском здании он старался держаться.       Хватало сил и огрызаться, и посылать надзирателей с психиатрами куда подальше. Гордость не покинула его даже после поражения. А что они сделают? Убьют? Ха! Он ещё будет нужен им, он знал.       И, к ужасу, оказался прав. После неудачного побега, где немец заработал себе несколько пулевых и ножевых ранений, местные врачи доложили властям, что тело немца заживляет пробои с подозрительной для бывшей страны скоростью.       И тогда начался сущий кошмар. Как же Адлер хотел забыть всё, что он пережил за те годы.       Старые раны жалобно заныли. Ну уж нет. Хватит вспоминать прошлое. Нечего голову забивать себе этим. И так уснуть не может!       Повернувшись на бок, Шварц уткнулся носом в подушку. Прохладно. Он укутал ноги и руки в одеяло. Всё равно холодно.       Нужно ни о чём не думать. Расслабить тело, отключить разум и постараться уснуть. Завтра тяжёлый день. Очень тяжёлый.

***

      Время в этот день тянулось по-особенному. Утро встретило немца волной неудач: то горячая вода долго настраивается, то завтрак необъяснимо подгорает, что сильно раздражало Адлера, то вообще накатывала неизвестная паранойя, что он мог забыть что-то в командировку.       Приходилось по нескольку раз перепроверять багаж на наличие всех вещей, судорожно смотреть на время, ожидая двенадцати дня.       «Nur noch ein bisschen…» — повторял про себя Шварц даже во время работы с документами.

***

      — Перчатки?       — Взял.       — Документы передали?       — Передали.       — А шапка — та ушанка?       Адлер вопросительно взглянул на Саввелия. После секундной паузы тяжело выдохнул и поправил очки.       — Взял. Тебе какая разница?       — Чтоб шевелюру твою блондинистую не признали, — хмыкнул Союз, скрещивая руки на груди. — Точно всё взял?       — Ты меня вывести хочешь? Я даже не выкладывал ничего оттуда, — с ноткой раздражения пробормотал немец, не понимая волнения Саввы.       — Откуда мне знать? Может, твоя аристократическая эстетика не признаёт нашу «совковую» одёжку?       — Я не настолько безмозглый, чтоб выкладывать тёплую одежду. Если бы я придерживался своего привычного стиля в твоих краях, то как минимум получил бы обморожение коне…       — Ой, всё, заткнись, понял я! — перебил его Краснов на половине. — Ладно, ладно. Ни пуха ни пера.       Шварц с недоумением посмотрел на него, держа в одной руке ручку багажа.       — Was?       — Нужно говорить: «к чёрту». Хотя откуда тебе знать это? — Савва ухмыльнулся и хотел было по-дружески хлопнуть его по плечу, но сдержался и остановил руку на полпути.       Немец с нескрываемой брезгливостью посмотрел на его ладонь и перевёл взгляд на лицо Союза. Спасибо хоть на том, что остановился вовремя.       Краснов опустил её и потупил взгляд в стену за немцем.       «Блять, чуть опять не тронул эту неженку», — подумалось Союзу.       — Кхм, ладно, — неловко начал он, но тут же вернул себе серьёзный вид. — Ну что, товарищ Шварц. Хочу пожелать вам удачи на вашей первой рабочей командировке.       — Спасибо, Товарищ СССР, — советник вежливо кивнул.       — А что нужно ещё сказать? — с нескрываемой издёвкой спросил Савва.       Шварц нахмурился и еле сдержал раздражённый выдох. Выдержав паузу, он выпрямился ещё больше, расправляя плечи назад.       — Служу Советскому Союзу.       Союз улыбнулся во весь рот, то ли от непонятного чувства власти над ним, то ли от банального злорадства.       — Вот и хорошо. Иди давай. Жуков, наверное, кишки тебе вывернет, если посмеешь опоздать.       — Я и опоздания — противоположные вещи, товарищ Краснов, — Адлер отвернулся от него и пошёл в сторону двери.       — И… Савва, — внезапно начал он, останавливаясь перед выходом.       Ох, чувство дежавю.       — М-м-м? — вопросительно промычал Союз.       — Моя смерть будет на твоей совести, — Адлер взялся за ручку двери, уже открывая её. Спустя мгновение добавил чуть тише: — А если вернусь живым, значит, так решила судьба.       Советник вышел с тихим щелчком. Союз продолжил стоять посреди своего кабинета, смотря на закрытую дверь.       — Пф, судьба, — он покачал головой.

***

      Шумный вокзал обволакивал своим гулом сознание. Толпы людей, спешивших на свой рейс, выглядели как одно размытое пятно. Непонятная вонь, состоящая из смеси привокзальной выпечки, пыли, что поднималась от десятков ног, и чужих запахов, вызывала приступ тошноты и отторжения от всей этой непонятной эстетики.       Маршал, стоявший рядом с советником, перепроверял все нужные документы для посадки. Сам же Адлер старался не выделяться, насколько это было возможно: невзрачная серая куртка, обычные чёрные брюки, а на голове та самая белоснежная ушанка с красной звездой, что скрывала его «блондинистую шевелюру», как выразился Краснов.       Советник, стоя рядом с Георгием, сжимал в руке ручку багажа и пытался выглядеть расслабленно, что получалось плохо. Пальцы рук, спрятанные за кожаными перчатками, мелко дрожали, глаза судорожно пытались сфокусироваться на одной точке, но то и дело бегали от одного размытого лица к другому, от надписей и табличек к полу и потолку, будто ища возможность сбежать.       «Es hat keinen Sinn mehr zu fliehen, — с некоторой грустью подумалось ему. — Oh mein Gott, es ist so stickig hier…»       Было чуждо и грязно находиться здесь. В особенности с Жуковым рядом. Нужно было держать рот на замке и воздержаться от всех вопросов, что забили голову немца в данный момент.       Во время проверки документов, хвала небесам, охранники ничего не заподозрили. Ну или же сделали вид, что не заподозрили. Как Шварц мог посудить по странному изучающему взгляду у одного из проверяющих, его явно узнали, но вопросов не задали рядом с Георгием Константиновичем. Либо же просто не верили своим очам и решили тактично промолчать.       До их поезда осталось около получаса. Скоро они выйдут на перрон, где снова будет куча люда. Путь предстоял долгим, а немец до сих пор не знает, как и где он будет ехать. В плацкартном вагоне, где большой риск был узнанным? Там, где люди бродят туда-сюда, как какие-то тараканы? Чужие запахи, смешанные с домашней приторной едой, что берут с собой на перекус? Фу, ну уж нет.       Шварц надеялся на личное купе, где не будет размытых лиц и любопытных глаз, которые бы разглядывали немца как диковинку или обезоруженного монстра.       Послышалось объявление через громкоговоритель. Адлер еле смог различить речь, что вещал женский голос. Походу, поезд уже подъехал. Наконец можно будет пройтись, а не стоять как вкопанный рядом с тем, кто мог прямо сейчас без прелюдий грохнуть его.       — Пошли, немчура, — послышался впереди сквозь шум глухой голос Жукова, что уже уходил к выходу из вокзала на перрон. — Не отставай.       Советник не сразу среагировал. Он смотрел вслед уходящему маршалу, пытаясь переварить сказанное им. Ну да, конечно, уже нужно идти. Слава богу.       Шварц старался идти быстро и никого не задевать. Вот мужчина какой-то спешной походкой чуть не дотронулся до немца плечом, из-за чего на лице советника появилась едва заметная гримаса отвращения. Здесь девушка встала на пути и пришлось обойти её, не сбивая ритма походки.       «Was für eine Abscheulichkeit. Sie standen hier wie Vieh», — бурчал в мыслях немец, стараясь поспевать за Жуковым.       Наконец-то, он дошёл до дверей на перрон. Сделав пару шагов, Адлер вдохнул свежий воздух. Прохладный октябрьский ветер бил в лицо, освежая голову.       Георгий обернулся и увидел остолбеневшего немца. Грозными быстрыми шагами он вмиг сократил расстояние.       — Чего встал, фашист? Пошли уже. Поезд ждать не будет, — прошипел вполголоса он, чтобы не привлекать всеобщего внимания.       Шварц выплыл из своих мыслей и отдёрнулся на шаг назад от Жукова. Он судорожно поправил очки и прокашлялся.       — Извиняюсь, Георгий Константинович.       — Идём, блять, — с нескрываемым раздражением пробурчал Жуков.       Георгий развернулся обратно, иногда поглядывая через плечо на немца, что уже шёл позади него.       А вот и поезд наконец подъехал. Адлер старался пародировать обычную, непринуждённую походку типичного гражданина, чтобы не выделяться. Но то и дело с непривычки его плечи снова расправлялись, спина выпрямлялась, а подбородок приподнимался. Не мог он ходить как все. Вместо обычных шагов — отточенные, почти военные, что то и дело выбивались из толпы.       Конечно, Шварц не мог позволить себе такую роскошь, как расслабиться. От накопившегося стресса тело сжималось и пыталось принять своё привычное «командирское» положение, чтобы не выдать своего дискомфорта. Но это играло против мужчины.       Некоторые посматривали то на Жукова, то на немца с небольшим удивлением. Кто-то отводил взгляд и шептался с друзьями или родными, кто-то просто отмахивался на совпадение черт лица с бывшим Рейхом.       Георгий остановился перед нужным вагоном. Бортпроводница, стоявшая рядом, натянула привычную рабочую улыбку.       — Документы, пожалуйста.       Маршал покопался в карманах и отдал ей два паспорта — свой и немца. Девушка проверила документ Жукова, кивнула и отдала обратно.       — Купе номер пятнадцать, — коротко сказала она.       Когда дело дошло до второго паспорта, она посмотрела на фотографию. Её взгляд поднялся на Адлера.       Шварц сразу распознал по её молчанию негодование.       «Was ist los? Ein bekanntes Gesicht, nicht wahr?» — с усмешкой подумалось советнику.       — Кхм, — девушка перевела взгляд на Жукова, что стоял на лестнице в проходе и на мужчину перед ней. — Купе номер шестнадцать. Хорошей поездки, — она протянула паспорт обратно Шварцу и постаралась вернуть лицо, принимая остальных пассажиров.       Адлер кивнул и поднялся за Георгием.       Оказавшись в нужном вагоне, маршал быстрой походкой направился к своему месту и обернулся к немцу.       — Сидишь тихо, никуда не высовываешься. Все вопросы решаешь через меня. На своём уродливом языке не разговариваешь. Усёк? — хмуро проговорил он, смотря в глаза Шварца.       — Понял вас, Георгий Константинович, — Адлер потянул ручку своей двери и готов был уже избавиться от компании Георгия.       Но случилось это.       Жуков схватил его за предплечье, заставляя остановиться. Он потянул его на себя, чтобы советник нагнулся под свой рост.       Шварц даже не успел и слова против сказать, как в него впился взгляд, полный чистой ненависти. Ещё и это ужасное прикосновение без разрешения, без ведома. Как мерзко, как отвратительно!       По телу разлился холодный пот, место соприкосновения с этой русской свиньёй обжигало. Хотелось отрезать руку.       «Warum wollt ihr mich alle anfassen? Lasst los, Abschaum! Lasst los, ich bring euch um!» — с отвращением и страхом пронеслось в голове советника.       — Я не знаю, как и почему ты оказался на нашей территории, фриц, и не знаю, почему Саввка не торопится тебе кишки вырвать, но не думай, что твои слова сейчас хоть что-то значат, — начал он вполголоса, не прерывая зрительного контакта и сжимая предплечье немца сильнее с каждой фразой. — Если ты посмеешь выкинуть хоть одно неверное слово или захочешь вспомнить свои замашки из прошлого, то я тебе хребет вырву и затолкну подальше, — через мгновение он добавил шёпотом: — Понял?       Немец стоял ошарашенный, не смея двинуться. Тело не реагировало на приказы мозга. «Ударь его! Оттолкни! Выкинь отсюда! Выскажи пару ласковых ему в рыло!» — кричало всё его подсознание.       Но, к своему сожалению, в реальности он мог только коротко кивнуть и стоять с открытым ртом от шока.       Жуков отпустил его, вытирая руку о свои штаны, будто трогал сейчас что-то грязное, и скрылся в своём купе.       Немец продолжал стоять вкопанный, смотря на закрытую дверь маршала. После осознания всей ситуации по телу прошлась новая порция дрожи, которую он пытался остановить.       «Das geht nicht, das geht nicht. Du musst dich beruhigen. Reiß dich zusammen, du Idiot», — бормотал себе в мыслях.       Дрожащая рука потянулась к ручке двери, и та с огромным усилием отворилась, впуская в купе.