Кремлёвский немец

      Кабинет заместителя председателя Совета министров не пестрил шиком и роскошью, а был уголком спокойствия в бюрократическом аду. Кипы бумаг, документов с папками сливались в один аккуратный, но широкий ряд на краю рабочего стола.       Тяжёлые настенные часы глухо отсчитывали секунды, минуты, часы, проведённые за тяжёлой аналитической работой. Тиканье из обычного фонового звука, на который не обращали внимания, стало небольшим, но верным раздражителем.       Сам же хозяин кабинета, Алексей Николаевич Косыгин, стоял у открытого настежь окна, всматриваясь в вечерние сумерки на горизонте. В руках его покоился старый верный друг — трубка, наполненная качественным табаком, что расслаблял нервы и тело после тяжкого рабочего дня.       «Скоро приедет, — думал про себя он, делая неторопливую затяжку и выдыхая дым тонкой струйкой в окно, — и не один».       Любимая и родная Красная площадь ещё не опустела. Вот, видимо, приезжие фотографируются на фоне Кремля, то вставая в серьёзные позы, то обнимаясь с родными. Вон молодёжь с портфелями в руках бурно обсуждает что-то, не воспринимая великое здание как что-то новое.       Эти люди, родные люди. Не по крови, а по духу. Народ, что верит в их идеи, что любит их, что радуется каждому спокойному дню.       Люди, что пережили кошмар на яву.       Косыгин чуть не поперхнулся дымом от резкого наплыва ужасных воспоминаний. Господи, сколько людей погибло. Сколько крови было пролито! Сколько нервов ушло! Ужасная, ужасная война. Чудовищная.       Взгляд Алексея привлекли две фигуры. Одна шла посередине, убрав руки в карманы пальто. Вторая, словно вечно наготове, шагала с прямой спиной рядышком и, судя по жестикуляции, объясняла что-то первой.       Председатель сразу признал своих товарищей. Хрущёв наконец-то приехал с переговоров из ГДР, что не могло не радовать. За эти две недели произошло слишком много. А вторым, как можно посудить, был Андрей Громыко, иностранный министр, что любил сопровождать вождя во время поездок в другие страны. Толковый мужик, ничего не скажешь.       Послышались три неспешных стука по деревянной двери. Алексей, не поворачивая головы, прохрипел:       — Входите.       Дверь отворилась. На пороге появился высокий, подтянутый мужчина, облачённый в простую белоснежную рубашку с брюками. Его зоркий взгляд сразу выцепил Косыгина у окна.       — Алексей Николаевич, — чётко начал он, запирая за собой дверь, — Никита Сергеевич и Андрей Андреевич прибыли в Кремль. Я сообщил им, чтобы они зашли к вам в кабинет.       — Вас понял, Александр Николаевич, — кивнул Алексей, повернувшись к собеседнику, коим являлся Александр Шелепин — бывший председатель КГБ, а ныне секретарь ЦК КПСС. — Может, чаю? Или чего покрепче?       — Знаете, Николаевич, пить — здоровью вредить. Пожалуй, откажусь, — вежливо подметил он, закрывая за собой дверь.       — Присаживайтесь тогда, — Косыгин выдохнул, снова делая горькую затяжку. — Обсуждения будут бурные, нужно подготовиться.

***

      — Никита Сергеевич, погодите! Никита Сергеевич! — быстро бормотал парнишка, старательно пытаясь догнать вождя.       — Никит, тебя зовут, вообще-то, — отреагировал министр иностранных дел, Андрей Громыко, посматривая себе за плечо на бегущего юношу.       Хрущёв сбавил шаг, поворачивая голову назад. На уставшем и угрюмом лице сразу появилась искренняя неширокая улыбка, придававшая лицу более молодой вид.       — О! Олежа! Чего в столь поздний час шатаешься по Кремлю? Работы мало? — с отеческой заботой усмехнулся Никита, наконец останавливаясь посреди коридора.       — Никита Сергеевич, у меня к вам куча вопросов, просто уйма! — Олег наконец догнал их, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. От беготни его лицо раскраснелось, а волосы походили скорее на гнездо, чем на обычную, чуть небрежную причёску.       — Помедленнее, пацан, — успокоил его Андрей Андреевич, положив руку на плечо парнишки. — Давай с самого главного, у нас ещё свои дела есть. Только приехали, а уже какой-то штурм нам устраиваешь.       — А, да, точно! — секретарь собрался с духом и, сделав глубокий вдох, выпалил: — Никита Сергеевич, а как вы согласились взять нового советника для товарища Краснова?       Андрей и Хрущёв переглянулись. На лицах обоих было лёгкое недопонимание. Советник? Да ещё и для Союза? О чём он?       — Погоди, Олег, какой советник? — Громыко сжал руку на его плече, начиная хмуриться. Чутьё не предсказывало ничего хорошего.       — Вам что, Саввелий Николаевич не рассказал? — шёпотом спросил парнишка, начиная судорожно оборачиваться по сторонам. — Ну… Ну немец! Тот самый, вы чего? Не знаете?       — Олег, с самого начала. Какой немец? Почему «тот самый»? — Никита напрягся, сменив свой тон на более серьёзный. С каких это пор у них в Кремле немцы работают?       Секретарь уже было открыл рот, чтобы вывалить из себя всё накопившееся за эту нелёгкую неделю, но Андрей перебил его:       — Пошли тогда вместе с нами к Алексею Николаевичу. Там всё и объяснишь, — коротко отчеканил он, отпуская парнишку и направляясь по коридору в кабинет председателя совмина.       Дорога хоть и была короткой, но ощущалась слишком длинной для троих. Олег смотрел в пол и нервно теребил рукава собственной рубашки, стараясь успокоить бушующие мысли в голове. Громыко шёл тяжёлой быстрой походкой, хмуря брови и переваривая сказанную секретарём информацию. Никита же поспевал за Андреем, что-то приговаривая себе под нос про безответственного Саввелия.       Хвала небесам, наконец, предстала дверь Алексея Косыгина. Не стучась, Андрей мощным рывком отворил её, заваливаясь в кабинет.       Александр и Алексей синхронно обернулись к ним, прерывая свою неспешную тихую беседу за чашкой чая. Александр Шелепин полностью развернулся в кресле к новоприбывшим.       — Здравия, товарищи, — коротко кивнул он, поднимая свою чашку в знак приветствия. Заметив секретаря, Саша удивился. — Олег? А ты чего забыл?       — А вот, сейчас наш Олежка пургу нёс какую-то! — без церемоний начал Никита, пройдя дальше в кабинет, расхаживая по нему неспешными шагами. — Спрашивает, мол, как я немца какого-то допустил на должность.       — Мне вот тоже очень интересно, что это за немец «тот самый», — встрял Громыко, садясь на кожаный диван, следя взглядом за каждым шагом Хрущёва.       Косыгин и Шелепин переглянулись. Оба уже хотели начать свои объяснения, которые они и собирались сегодня предоставить без чужой помощи, но секретарь опередил их:       — Третий Рейх! Рихдер… Адлер Шварц, то есть! Он советник главный у товарища СССР! Уже неделю! — выпалил Олежа, встав в струнку и смотря себе под ноги, боясь поднять взгляд.       Никита Сергеевич остановился посреди кабинета. Громыко мгновенно напрягся от упоминания немецкого воплощения, сжимая кулаки.       — Олег Романович, — едва сдерживая эмоции, прошипел вождь. — Вы понимаете, молодой человек, что следует за такими словами?       — Никита, — холодно прервал его Александр Шелепин. Он неспешно сделал глоток уже остывшего чая, — он говорит правду.       Хрущёв судорожно перевёл взгляд на Косыгина. Тот лишь кратко кивнул, отвернувшись к окну, не выдерживая его пристального, полного негодования взгляда.       — Вы что… Вы что, с ума тут все посходили?! — перешёл на крик Никита, всплеснув руками. — Рихдер Штагер?! Работает здесь?! Вы чего тут нанюхались в моё отсутствие?! Эта падла мертва и гниёт под останками своего былого величия где-нибудь в Берлине! Не может он тут работать!       — Никита Сергеевич, — постарался успокоить его Александр, — мы можем решить этот вопрос быстро. И тихо.       — Я вас спрашиваю, почему эта тварь жива, если вы так говорите! Где он? Покажите мне его! Я хочу увидеть своими глазами! — не сдавался Хрущёв, с каждым словом всё больше и больше повышая голос.       — Он в Сибири. С Жуковым, — Косыгин перевёл взгляд на Олега, стараясь своим спокойствием не поддавать панике парнишку, что встал как вкопанный у двери. — Ни мы, ни Олег Романович не знали, что вас не оповестил Саввелий Николаевич. Мы думали, что это дело согласовано с вами.       — С Жуковым?! Туда? О господи! — Никита взялся за сердце, присаживаясь рядом с Громыко на диван. — Вы хоть понимаете, какой это кошмар? Кто его вообще допустил?       — Саввелий Николаевич и допустил его, — робко вступил в диалог секретарь, начиная почти сразу заикаться. — Он сказал, что американские власти п-предоставили его в качестве примирительного подарка. В-все поступившие к нам документы говорят о том, что он стабильный и безопасный для общества…       — Это Третий Рейх, Олег, — наконец подал голос Громыко, скрестив руки на груди, — а не какой-то обычный психбольной. Он — воплощение всего самого ужасного, что могло произойти в мире. Такие, как он, не меняются, даже спустя года. И откуда нам знать, с какой целью он тут работает?       — Но я сам с ним пересекался! И Алексей Николаевич тоже! Он не сумасшедший! Я ему… Я ему одежду носил для командировки! И он был… Не таким, каким я представлял раньше.       — Косыгин, — Андрей перевёл взгляд на хозяина кабинета, — он не врёт?       — Сказать по правде, немец… правда работает. Хорошо работает, лучше некоторых бывалых работников здесь, — подтвердил он. — За всю неделю ни одной ошибки, как бы сильно мы ни искали.       — Да какая разница, как он работает, с кем работает, — Хрущёв взялся за голову, стараясь не сорваться на очередной крик. — Это катастрофа.        — Это угроза национальной безопасности. Если узнают, что враг народов работает на нас, то это может привести к позору всего Советского Союза, — Громыко медленно встал с дивана и посмотрел на Алексея. — Алексей Николаевич, предоставьте нам все копии документов, прошедшие через руки Рейха.       — Так точно.       — Александр Николаевич, — министр обернулся к Шелепину, — оповестите своих людей в Сибири и начните слежку за ним. В том числе и за Жуковым.       — Есть.       — Никита Сергеевич, — наконец обратился он к вождю, — мы с вами поговорим с Саввелием Николаевичем. Не может эта тварь работать здесь без злого умысла. Надо вывести его на чистую воду.

***

      Спать было невозможно. Вечный гул колёс о рельсы превратился в бесящий фон. Тряска не давала даже нормально посидеть. Постоянно что-то трясётся, дребезжит, дрожит. Нельзя даже сконцентрироваться на своих мыслях.       Адлер прижимал к столику очередной документ, требующий перепроверки, сводятся ли все показатели с процентами.       Сосредоточиться было тяжелее с каждой минутой. Буквы расплывались перед глазами, проценты с цифрами смешивались в одну непонятную кашу, из которой нельзя было вычленить что-то адекватное.       Зачем они требуют от него проверку отчётов даже во время командировок? Или это такой «приятный бонус» для бывшего Рейха в виде тройной работы? Справедливо, что сказать, но в любом случае бесит.       Что в Кремле он пашет как проклятый, что даже в поезде по пути в свой персональный ад ему приходится забивать свои мозги не мыслями о том, как лучше всего избежать самых каверзных ситуаций, а поиском вариантов создать нормальную сводку из документов про сельхоз на севере.       Шестнадцать и пять процентов тут, восемь и три процента здесь, а в голове ничего не складывалось. Будто здесь был подвох. Но этот шум и отвратная смесь чужих запахов сбивала с нужного пути.       «Ну вот как сбор урожая здесь может превышать план на два и четыре процента, если в этом регионе по другому отчёту были заморозки с угрозой неурожая?» — шипел про себя Шварц, держа эти две проклятые бумаги в своих руках.       Взгляд метался от одной к другой. Ну вот, здесь же точно сказано! «Агрономы предупреждают о возможных засухах с заморозками ближе к первой половине месяца, что может отрицательно сказаться на последующих результатах сбора урожая». Чёрным по белому. Так с какого это перепугу в другом документе проценты не упали, а выросли?       «Und wer hat sich denn dieses Meisterwerk hier ausgedacht? — с усмешкой подумалось ему. Приглядевшись, он недовольно хмыкнул. — Тарасов. Да чтоб тебя передавило собственным умом, Тарасов. Такой бред даже мои люди в сорок четвёртом не смели писать».       Что-то явно нечисто. Нет, ну логика предельно ясна. Урожай вышел ужасным, судя по отчётам второго документа, от более компетентного сотрудника. Из-за боязни не выполнить поставленный план, сие величество Тарасов решил, что лучшим решением будет солгать о сборах в позитивную сторону.       Либо же он соврал не из-за страха. Возможно, по отчётам урожай и вправду вышел таким, как говорят именно цифры, а не проценты. Но точно ли столько тонн было вывезено в другие, более нуждающиеся регионы? Точно ли ни одна тонна не потерялась среди посредников?       Немец сел поудобнее на своей кожаной, ещё не заправленной полке, принимая более ровную позу для лучшей концентрации. Для точного ответа придётся перерыть всю ветку этого сельхозного ужаса, вчитываться в каждую деталь, в особенности в отчёты этого загадочного Тарасова. Но один подозрительный фактор уже имеется — проценты не сходятся. Этого уже как минимум достаточно, чтобы вызвать на ковёр к верхушке.       «Если я скажу об этом Союзу, поверит ли он мне? Хотя как тут не поверить? Даже ребёнок поймёт, что тут нечисто! По приезде нужно лично поговорить с этим недоумком, что писал это безобразие, и научить правильно оформлять документы».       Устало повернув голову, немец увидел совсем не ту красочную картину, что была всего пару часов назад. Красивые цветочные поля, раскинувшиеся за окном, переливающиеся под последними лучами закатного солнца, сменились тёмным вечером да мелькающими голыми деревьями, напоминающими просто огромные коряги в земле.       Сказать по правде, немцу с каждым годом всё сложнее и сложнее принимать своё существование на этой земле. Он понимает, кем он был. Понимает, какие приказы отдавал и соглашал. Но что-то внутри, казалось, давно потухшее, медленно скребло его душу при каждом виде обычной, но такой чужой природы. И от этого становилось мерзко от себя. Будто у него доступна такая функция, как симпатия к каким-то листочкам и цветочкам в чужой стране.       «Sollten diese Methoden am Ende wirklich funktioniert haben?» — с недоумением спросил в мыслях Адлер, откладывая ручку в сторону, устремляя неморгающий взгляд в темень за окном.       Сложно было поверить в то, что американские попытки «сломать» Рейха реально могли сделать трещину сомнения внутри него.       Адлер же сопротивлялся, да ещё как! Пытался сбегать, что получалось безуспешно; если чувствовал, что в еде опять спрятали какие-то экспериментальные таблетки, сразу выплёвывал её, за что, конечно, получал вдвое больнее. Даже бунты пытался устроить, но ни голодовка, ни долгое молчание не сделали ему лучше, а лишь усугубили и так нелёгкую жизнь.       Ладно физические раны. Даже в самые тяжёлые и отчаянные дни регенерация могла помочь им зажить, притупляя боль. Но шрамы, что оставались после них, намного страшнее самого процесса.       Клеймо позорища. Того, кто позволил кому-то подставить себя под скальпель. Того, кто смирился с тем, что делают с его телом изо дня в день. Смирился с тем, что копание в его внутренних органах — не самое страшное. Мерзость. Просто мерзость.       Шварц дрожащей рукой снял с себя очки и обвёл взглядом своё купе. Всё размыто. Нечётко. Невозможно понять, что написано на табличке у нижней полки, хотя в очках можно было отчётливо разглядеть надпись инструкции о расправлении верхней полки.       Как раньше его великодушный папочка говорил? «Орлиное зрение»? Когда немец ещё в юном возрасте замечал то, что игнорировали или не видели другие. Считывать минимальные изменения в настроении собеседника? Запросто. Увидеть оплошность в договоре, которая могла стоить стране неминуемого краха? Да как раз плюнуть. Рассмотреть скрытый смысл там, где его в помине быть не могло? Ему только повод дайте — начнёт философствовать с пустого места.       А что сейчас? Смотришь как через старую мутную линзу. Слух с обонянием обострились, а физические ощущения — раз в сто. Мысли, которые раньше были лишь внутренним голосом при чтении или раздумьях о том, как остроумно ответить оппоненту, стали его собственным врагом в голове. Слишком много надоедливых вопросов, на которые он не мог найти чёткого ответа, ведь на место одного приходил другой, ещё более тяжёлый для размышлений.       Пусть будут прокляты эти американцы, которые всего лишь хотели проверить новые капли для глаз от этих неопытных сопляков. Пусть будет проклят этот криворукий студент, что попутал пропорции в формуле. Или это было специально?

***

      Всё сегодня было как обычно. Белые мягкие стены, люди, чьи лица даже не откладывались в памяти из-за их обилия и разнообразия. Мокрая, безвкусная масса, именуемая едой. Что сегодня будет? Таблетки запихают? Или опять начнут смотреть реакцию органов на очередной штамп новой неизвестной болезни, для которой позже разработают вакцину?       Рихдер хотел провести рукой по своим слипшимся от пота и грязи волосам, чтобы убрать с лица, но сил едва хватало даже для её поднятия. Холодный металл наручников натирал кожу, оставляя всё более глубокие следы поверх старых. Камера перестала быть чем-то страшным или раздражающим. Стала привычной, бытовой. Всё шло по предсказуемому сценарию.       Повезло хоть отвоевать себе право носить оковы только на руках. Ноги оставались в предельной свободе, что позволяло перемещаться по «своей территории». Конечно, для этого пришлось поцапаться с некоторыми санитарами и устроить себе же голод на несколько дней, чтобы этим американцам было сложнее проводить над ним опыты, но это того стоило.       Вдали коридора послышались приглушённые шаги. Интересно, это опять учёные? Или психиатры? Снова лотерея, где все варианты — проигрышные для него.       Тяжёлая железная дверь отворилась с мерзким, слишком громким в глухой тиши скрипом, впуская за собой яркий свет.       — Take him to the third room. I'll be there shortly, — прокомандовал один из сотрудников, указывая на немца и уходя дальше по коридору.       Двое крепких мужчин в форме охраны без колебаний широкими шагами подошли к сидящему Рихдеру и схватили его каждый за плечо, заставляя встать со своего места.       Штагеру пришлось покорно принять стоячее положение, игнорируя ноющую боль по всему телу от незаживших швов и уже привычную смесь отвращения с гневом от такого наглого физического контакта, который порождал ещё большую ненависть к любым прикосновениям.       Всю дорогу он просто тупо пялился в пол, пропуская мимо ушей обрывки диалога на английском между двумя мужиками.       Интересно, что за третья палата? Он был в первой, шестой, да и вообще в куче остальных комнат, похожих скорее на помещения для пыток, но о третьей слышал впервые. Да и обычно таким тоном его отправляют в какую-нибудь операционную, где было нужное оборудование для вскрытия или иных кровавых операций.       Может, изобрели что-то похуже для врага народов и времён? Было бы интересно посмотреть, насколько далеко могли зайти их фантазия и изобретательность. А если в этой палате какая-нибудь пыточная?       Раздумья улетучились из-за резкой остановки. Бывший Рейх медленно поднял голову и увидел совершенно незнакомую дверь. Не та страшная, железная, покрытая пятнами неизвестного происхождения, а какая-то больно стерильная и аккуратная.       Рихдер внутренне настроился, хмуря брови и пытаясь понять хотя бы примерно, в чём может быть подвох.       Дверь в палату открыл тот самый сотрудник. Очередной учёный-экспериментатор, если судить по его белоснежному халату и изучающему, острому взгляду. Из отличительных черт немец мог заметить лишь седые взъерошенные волосы и шрам по всей левой щеке, чуть ли не рассекающий висок. На бейджике он смог прочитать: «Dr. Winston».       — Secure his hands to the bed. It won't take too long, — лишь бросил Винстон, уходя вглубь палаты.       Рихдер отметил для себя, что тут слишком хорошо. Начищенные полы, аккуратно сложенные инструменты, совсем не подходящие для пыток, а скорее для типичного медицинского осмотра. Никаких следов крови где-то по углам стен или металлического запаха. Хлорка да спирт — единственная вонь, уже ставшая постоянным последователем за эти годы.       Немца без сопротивления положили на кожаную койку, дополнительно сцепив его и так скованные руки над головой тугим ремнём. Двое мужчин наконец вышли из помещения, но за ними зашли ещё несколько.       «So jung», — сразу подумалось Рихдеру, когда он мельком взглянул на лица новоприбывших.       И вправду. Больше двадцати пяти этим троим парням не дашь. И глаза всё ещё горят той самой немного безумной искринкой жажды новых знаний. И всё в жанре комедии: один высокий и тощий, второй среднего роста и телосложения, а третий низкий, с пухлыми щеками.       — Dear students, — поприветствовал их Винстон, натягивая на руки резиновые перчатки, — I remind you that everything that will be seen, heard, and said within these walls remains within these walls. You three have signed non-disclosure agreements and bear full responsibility if even the smallest particle of it leaks beyond this building. Do you understand me?       — Understood, — практически хором сказали трое уверенным голосом.       — Very well, colleagues, — начал учёный, подходя к койке с подопытным, держа в руках небольшую баночку с жидкостью, — today we will see how well you have completed the practical work I assigned you last week.       Парнишки подошли ближе, нависая над бывшим Рейхом, глядя на него кто с отвращением, кто с любопытством, а кто с нескрываемым гневом в глазах.       — According to yesterday's report, Subject Number Five has perfect vision for his age, but recently the subject has complained of blurred focus and eye pain. Let's test whether your soothing eye drops can help him correct this issue, — монотонно проговорил старший.       Рихдер наблюдал за каждым его движением. Как медленно раскручивает баночку, откладывая крышку в сторону. Как двое из парней, высокий и средний, со слишком ярым вниманием наблюдали за ёмкостью в руках учёного.       Немец уже понял, что исполнять какие-то трюки бесполезно и опасно для себя же, поэтому проморгался пару раз и покорно раскрыл очи.       Учёный влил всего по капле в каждый глаз, следя за реакцией.       — Blink, — скомандовал он.       Штагер сделал всего пару морганий, распределяя жидкость по всему глазу. Сначала он почувствовал лишь непривычную влажность и мутность во взгляде. Но спустя пару мгновений по всему глазному яблоку пронеслась жгучая боль.       — Aa-ah, Schlampe! — резко вскрикнул немец, начиная брыкаться на койке, как рыба на суше.       Боль пронзила всё лицо, отдаваясь даже в голове. Из глаз отчаянно потекли слёзы, стараясь вымыть собой эту непонятную жидкость.       — We-ell, — протянул Винстон, спокойно наблюдая за реакцией, — as we can observe, Subject Number Five is exhibiting a negative reaction to the preparation. Lacrimation, pain, convulsions in the facial muscle groups. It seems you've miscalculated the proportions, young people.       Шварц даже не слышал его. Из горла доносились приглушённые хрипы. Слёзы скатывались по вискам, глаза было невозможно открыть. Что они с ним натворили? Что они намешали в этих каплях?!       — Yeah, seems like we messed up, — кивнул самый высокий из них, с лёгкой ухмылкой наблюдая за подопытным. — Sorry, Professor, we'll fix it.       Это были последние слова, что смог разобрать Рихдер. Голоса расплывались в ушах, пока неприятный звон не заполнил собой весь разум. Дыхание спёрлось от попыток сдержать свои жалкие крики, в горле ощущался солёный, немного кисловатый привкус капель. Всё тело брыкалось в спазмах. Металл наручников впился в кожу, а кожаные ремни только усиливали боль, до сих пор крепко прижимая к койке.       Штагер постарался разомкнуть сжатые веки, но это лишь усугубило положение. Яркий медицинский свет словно ножом полоснул по зрачкам, из-за чего немец страдальчески простонал. Все контуры стали неровными, перед глазами плыли тёмные пятна, перебирающиеся за взглядом из одной стороны в другую.       Медики прервали свой диалог, когда услышали вместо стонов глухой удар. Винстон отвлёкся от учеников и лицезрел, как бывший Рейх ударился затылком об койку и окончательно потерял сознание, застыв в жалкой, беспомощной позе.

***

      Ужасные были времена. Не сказать, конечно, что немец не заслужил такого отношения к себе. Он понимал, из-за чего к нему так относятся и за какие поступки ему бессознательно или намеренно мстят. Заслужил, не заслужил — ему было плевать. Даже за свои злодеяния, как считал Адлер, он давно уже поплатился. Оставлять его на такой долгий срок уже было чистой воды издевательством.       Помнил, как сам наблюдал за проходящими опытами над всякими нелюдями, истошные крики которых заполняли помещения. Радовался, когда эти опыты приносили хоть какие-то положительные результаты для дальнейших работ.       Жалеет ли он? Нет. Что было, то прошло. Уже ничего не вернёшь. Мир обязан ему за то, что позволил в своей стране поставить технологический и медицинский прогресс выше морали и человеческих принципов.       Рейх лишь выполнил свою функцию, что требовалась от него. Сделать мир лучше? Да пожалуйста! Только в следующий раз уточняйте, каким именно путём.       Адлер медленно водрузил очки обратно на переносицу и проморгался, возвращая себе хотя бы какое-то зрение. Так-то лучше. Теперь можно хоть что-то разглядеть, а не щуриться, как идиот.       Руки методично раскладывали документы обратно по папкам. С такой неварящей и забитой чепухой головой невозможно было работать. Разумнее будет сделать это в более тихой и спокойной обстановке, а не в поезде, где каждая секунда может стать риском обнаружения.       Жуков, похоже, давно уснул. Ну конечно, такая тёмная ночь на дворе. Удивительно, что тот не проверял Шварца каждые полчаса и не пытался выловить его на каких-нибудь подозрительных действиях. Да и в принципе к нему никто не заходил ещё с начала посадки.       Еду пришлось есть свою, лично приготовленную. Советник сам сто раз говорил Союзу, что с чужих рук он есть не станет, да и если какая-то бортпроводница зайдёт в очередное купе и увидит знакомую из кошмарных времён немецкую рожу, то скандала не избежать. Краснов с ним лишь согласился и, как понял Адлер, согласовал по своим связям не беспокоить пассажира определённого купе. И на том спасибо.       Когда он ел? Час назад? Или два? Сколько вообще сейчас времени? Да какая разница. Ехать им ещё два с половиной дня, а нервы уже начали шалить. Голод не чувствовался, но есть надо было. Еду придётся растягивать, много приготовить у него не вышло, да и не всё бы влезло.       Немец запустил руку в карман брюк и достал оттуда свою излюбленную пачку сигарет. Вишнёвое блаженство. Уж не думал он, что будет так решать свои проблемы. И, к сожалению, это было единственным, что могло сейчас спасти этот поздний вечер.       Но, увы, открыв пачку, Адлер с разочарованием уставился на последнюю сигарету. Неужели он забыл взять себе ещё пачку? Не верится.       Шварц достал из-под койки свой портфель с личными вещами и, отстегнув защёлку, стал рыскать. Паспорт, документы, запасные ручки, обычная пара белых кожаных перчаток — на случай, если его первая пара по каким-то обстоятельствам перестанет быть пригодной. А сигарет нет. Какой кошмар.       Адлер защёлкнул портфель и убрал обратно под низ. Взгляд перенёсся обратно на почти пустую пачку. Одна единственная сигарета на две недели. Вряд ли он найдёт свои любимые импортные в почти что глуши страны.       «Das ist doch eine Unverschämtheit…» — с досадой пронеслось у него в голове.       Пустая пачка опустилась на край стола, рядом с папками документов. Значит, ещё не пришло время для этой несчастной одинокой сигаретки.