Кремлёвский немец

      Прошло около двух дней с приезда в Ленинград. Город встретил Саввелия родными улицами, заполненными ещё дореволюционными домами, что до сих пор были покрыты копотью от войны. Хоть многие здания и были отремонтированы, но они никогда не забудут пережитого кошмара.       Совсем недавно на окраинах начали строительство новых домов, так называемых хрущёвок — панельных пятиэтажек приглушённых оттенков, ничем не отличающихся друг от друга. Прошло столько лет после конца войны, но город только недавно стал занаво расцветать и восстанавливаться, пытаясь скрыть свои незажившие шрамы.       Пускай по прибытии в культурную столицу Союз не смог разгуляться и позволить себе спокойно пройтись по Невскому проспекту, зато по пути в одну из школ успел насладиться октябрьским днём.       Золотистые листья пёстрым ковром окутали землю, скрывая под собой уже пожелтевшую траву. Прохладный лёгкий ветерок не бесил своей настойчивостью, а приятно освежал, колыхая последние листики на ветвях полуголых деревьев.       Отсутствие солнышка не делало картину хуже. Пасмурные тучи заслонили всё небо, покрывая город в лёгкую тень, окрашивая его в сероватые тона.       Как давно Краснову не хватало этого. Обычного города, без вечной суеты вокруг да около. Прохожие, замечавшие его, лишь учтиво улыбались и кивали, продолжая идти по своим делам и не смея отвлекать воплощение. Люди здесь более сдержанные, чем в столице, чего иногда очень не хватало Советам.       А вот и школа. Двухэтажная, белоснежная, недавно отремонтированная. Сколько воспоминаний у него оттуда, ох. Сколько раз его любимый преемник, РСФСР, шкодничал и сколько раз Союзу приходилось краснеть перед учителями и педагогами за его поведение.       Директор, Василий Анатольевич, ещё совсем молодой и принципиальный специалист, не собирался давать поблажек детине самого СССР, поэтому не боялся делать ему выговоры и замечания, что тот позорит своего отца. На удивление, такой способ воспитания смог утихомирить подростковый бунт и мальчишка взялся за учёбу.       «А потом началась война», — горько закончил свою мысль Советы, стоя у крыльца школы.       Михаил, его сынишка, ещё совсем молодой шкет, только закончивший училище, собирался отдохнуть перед тем, как отец начнёт учить его важным аспектам правления. Но только-только РСФСР стукнуло двадцать, и — бум! Начался сущий ад.       Добровольцем пошёл на фронт, как бы сильно Саввелий ни уговаривал его не рисковать жизнью ещё неокрепшего воплощения. А тот и не думал слушать — бежал быстрее всех. Раны залечивал сквозь слёзы и сдержанное хныканье, но ни разу не жаловался. Товарищей собой прикрывал, пайки с медикаментами отдавал нуждающимся. Не жалел себя, если кратко говорить.       Но не будем о прошлом. Оно и так кричит отовсюду: в пустых глазах взрослых, которые несли на своих плечах бремя пережитого; на стенах некоторых зданий, где всё ещё виднелись надписи: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Весь город ещё не отошёл от того, что ему пришлось пережить за ту блокаду.       После визита в школу Краснов решил не изменять традициям и оповестить все пионерские отряды о предстоящем походе, что должен был пройти через три дня. Приятно было лицезреть, как глазки деток загорались бешеным, игривым огоньком при виде самого СССР. Как они не могли сдержать свои улыбки и даже, несмотря на волнение, чётко проговаривали нужные, отчеканенные дисциплиной фразы.       Вот. Вот ради кого он приезжал сюда из года в год. Ради будущего поколения, что горело его идеями. Ради тех, кто сплочал и поднимал дух народа и, возможно, даже дух самого Саввелия.

***

      Союз, полностью без сил, присел на край кровати, даже не удосужившись скинуть с себя мокрое пальто. Проведя рукой по мокрым кудрям, что от влаги ещё больше распушились, он наконец позволил себе вымученно выдохнуть.       Под конец вечера тучи сильно сгустились в одно тёмное пятно, но Советы лишь легкомысленно понадеялся на то, что успеет прогуляться до начала дождя. И понятное дело, на половине пути хлынул дождь, отчего грузин промок до нитки.       Как же много беготни было сегодня! И с крохами-октябрятами повидался, и с пионерами байки потравил, и с отрядом комсомолов успел чаю выпить. Кажется, обыденность и лишь капля в море от той работы, которой обычно он занимался. Но этот грёбаный диабет…       Повернув голову, Краснов уставился на фотокарточку в рамке, стоящей на прикроватной деревянной тумбочке. Мишка с медалями «Золотая Звезда» и «За Отвагу» с грустным, потухшим взглядом и еле натянутой, почти невидной улыбкой на лице.       РСФСР уже не жил в этой квартире, давно перебрался в Москву, ближе к папке, но даже так их пути очень редко пересекались. Учился много и трудолюбиво — не до родственников. Да и к правлению его пока грех ставить. Война оставила на нём свой отпечаток. Мишка не хотел брать на себя такую большую ответственность и не мог править так же, как остальные республики.       Гудящая боль в голове, сопровождавшая Саввелия весь день, достигла предельной точки, когда виски запульсировали в бешеном ритме. Слабость разлилась по всему организму, медленно охватывая конечности.       — Да чего же он скачет так, блять? — выругался под нос Краснов, сощуренно осматривая свои охладевшие руки. — Не к добру это… Ой, блять, не к добру.       Во внутреннем кармане пальто Советы нащупал алюминиевую флягу. Он достал её, открутил крышечку и припал губами к горлышку. Сладковатый, чуть приглушённый вкус яблочного сока начал смывать сухость изо рта и надвигающиеся проблемы с низким сахаром. Фу, ну и гадость сладкая, но без неё можно и коньки отбросить.       Краснов закрыл флягу и поставил её на тумбочку. Он вытер рот рукавом и уставился в стену напротив. Диабет. Позор для воплощения. Позор для него самого. Ни одна нормальная страна не болела подобным во время своего правления. Все ходят как огурчики, молоденькие да здоровые. А он что? Морщинки, пару седых волос у висков да посаженное здоровье. Просто класс, ничего не скажешь.       А ведь если бы он тогда не пошёл в самое пекло, не увидел, что стало с его солдатами… И если бы не та самая шальная пуля, поразившая его бок, то, возможно, и не было бы всей этой трепни с болезнью.       — И почему она пропала? — в никуда пробурчал он. — Взяла и исчезла. Я чуть не погиб. Рана не затянулась… А потом я и заболел. Но я же не пал. Я же выиграл, — голос понизился до едва слышного, немного сиплого шёпота. — Так почему, блять, она пропала?..       Не может воплощение просто с ничего потерять свою драгоценную регенерацию. Уму непостижимо!       Резкий звон донёсся из гостиной, резанув по ушам в тишине. Саввелий на секунду прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, собираясь с силами встать.       Предчувствие было плохое. Связаться с ним могли лишь те, кто знал сокращённый номер данного аппарата. Точно из Кремля звонят, никак иначе. И с какого перепугу они беспокоят его в столь поздний час?       Телефонный аппарат, стоявший на столике рядом с диваном, продолжал звенеть. Краснов присел на подлокотник и взял трубку.       — Краснов у аппарата, — коротко сказал он.       — Саввелий, — начал голос, — это Никита Хрущёв, звоню по срочному делу.       — Настолько срочному, что звоните мне почти в полночь?       — Да, настолько, — Сергеевич прокашлялся. — Союз, бросай свои дела и немедленно езжай в Кремль. Нам нужно серьёзно поговорить тет-а-тет.       Краснов нахмурился, сжимая трубку в руке.       — Это насчёт моего советника?       Лишь молчание.       — Чтоб завтра до вечера уже был в своём кабинете. Ты сам знаешь, какая это большая проблема.       Саввелий положил трубку, чуть не сломав аппарат. Он слез с подоконника и присел на диван. Ссутулившись, опёрся локтями на колени и взялся за голову, сжимая пальцами кудри.       Пошло говно по трубам. Краснов совсем запамятовал, что Хрущёв должен был вернуться тогда, когда он уехал в Ленинград. Он должен был объяснить всё лично! Не по телефону, пока тот находится на переговорах в ГДР, а в Кремле, с глазу на глаз, чтоб сразу ответить на все вопросы. А сейчас его вырывают из самой лучшей недели за весь этот год.       На душе тошно. Он пообещал детишкам поход. Их глазки так сверкали, улыбки согревали сердце. Не может он просто так отменить всё, не может!       И как теперь объяснить Никите, зачем он взял Адлера? Причин много, коротко не изъяснишься.       Он скажет правду, лгать снова не станет. Но он скажет удобную для них правду. Нельзя говорить им, что взял из жалости, — окрестят сумасшедшим. Объяснит, какие есть плюсы от нахождения немца под их контролем, и, вероятнее всего, они перевесят все минусы, если играть в эту опасную игру аккуратно. Главное — не сорваться на эмоции: вызовет больше проблем и даже раскол в Политбюро.       Даже стало интересно, как проходит командировка у Шварца и Жукова? Не перебили ли друг друга случаем? Ох, лучше бы немцу воздержаться от выкрутасов рядом с маршалом, иначе живым точно не вылезет из Сибири.       Как же Союзу хочется верить в то, что у них всё спокойно. Он мысленно держал кулаки, чтоб Георгий не застрелил советника, а Адлер не выкинул какой-нибудь прикол из своего тёмного прошлого.       «Не думал, что скажу такое, но, сука, не дай бог с ним что-то случится», — подумалось ему на миг.       Сомневался ли он? Мягко сказано! Это одно из самых рискованных решений, что он принимал за последний год, не считая самого факта существования бывшего Рейха в Кремле. От этой поездки зависит всё, буквально.       Если Адлер блеснёт своим великолепным мозгом, эрудицией и страстью придираться к чужим недостаткам, то сможет завоевать очень хрупкое и мелкое доверие от Политбюро. Но если он хотя бы раз облажается — всё, капут.       Было огромное желание прямо сейчас позвонить Георгию и расспросить всё о прошедших днях, но он остановил себя от этой идеи. Лучше пусть тот по приезде лично всё вывалит как есть.       А сейчас нужно собрать заранее вещи для отъезда. И не забыть с утра оповестить директора школы о смене планов, как бы ни хотелось отменить именно поездку обратно в столицу.

***

      Широкие знакомые коридоры мелькали перед глазами. Портреты вождей, плакаты с лозунгами о работе превратились в надоедливый визуальный шум перед уставшими глазами. Поездка выдалась просто ужасной. Пришлось заскочить в самый ранний поезд и проторчать в нём девять адских часов. Из-за грызущего изнутри беспокойства спать было невозможно, приходилось «развлекать» себя кроссвордами, которые надоели уже спустя полчаса.       Близился вечер. Союз, бродя к своему кабинету, совершенно не заметил Олега, что приютился рядом и шёл в шаг с ним.       — Что такое, Олежка? — устало спросил Саввелий, лениво переведя на него взгляд.       — Товарищ СССР, мне оповестить Никиту Сергеевича о вашем приезде? — робко спросил секретарь. Увидев уставшее лицо воплощения, он недовольно нахмурил брови и чуть склонил голову. — Или, может, мне перенести встречу, чтоб вы отдохнули?       Краснов тихо усмехнулся и покачал головой.       — Такое нельзя откладывать, Олеж, разговор важный. Да, скажи Хрущёву, чтоб забежал ко мне через минуток пять.       — Саввелий Николаевич, — вполголоса сказал Олег. СССР вопросительно взглянул на него, — вы как? Нормально себя чувствуете?       — Олеж, что за глупости? — на лице грузина появилась чуть натянутая улыбка. — Я — великий и могучий Советский Союз. Как я могу себя ненормально чувствовать, а? Да быть такого просто не может.       Секретарь лишь неловко пожал плечами и, бросив последний взгляд на Краснова, удалился к Никите Сергеевичу.       Союз открыл ключом дверь личного кабинета и наконец-то зашёл в свою привычную среду обитания. На столе лежали нерассмотренные папки с грифом «засекречено», отдельные бумажки, требующие его немедленного внимания.       Но было как-то пусто. Не то всё. То ли опустошение от отмены похода всё ещё морозило душу и сводило на нет хоть какие-то плюсы от возвращения, то ли иные причины, которые он не хотел признавать самому себе.       «В это время он бы уже принёс всю проделанную работу, — подумалось Савве, когда он прошёлся к своему рабочему столу и начал визуально выхватывать, с чего начать в первую очередь. — Он с таким объёмом быстрее меня управляется. И как у него это выходит? Немецкий колдун, блять».       Но оттягивать неизбежное было невозможно. Усталость от поездки, набежавшие за дни отсутствия Адлера мысли, ебучая болезнь — всё сыграло на руку его проклятой судьбе, которая любила портить жизнь Советам.       Приглушённый свет настольной лампы, которого раньше было вполне достаточно для комфортной работы, виделся слишком тусклым и слабым. Кресло жёсткое, неудобное, скрипит от лишнего движения. Одежда душит, сковывает, не даёт свободного пространства.       И дверь. Отворилась без прелюдий, впустив за собой двоих — Хрущёва и Громыко.       Хмурое лицо Никиты сразу испортило всю атмосферу будущего диалога, а сведённые к переносице брови министра иностранных дел не предвещали ничего хорошего.       Краснов, выпрямившись в кресле, потянулся к пачке сигарет на столе и достал оттуда одну.       — Саввелий, нам надо серьёзно поговорить, — Никита сел напротив него, складывая руки на груди.       — Ой, не надо тут, как мамка какая-то, — Советы махнул в его сторону рукой. Он чиркнул зажигалкой и сделал первую нервную затяжку. — Ближе к сути.       — Раз так, — Андрей Громыко встал сзади кресла Никиты, постукивая по кожаной обивке пальцами, — то мы хотим знать точную причину, почему бывший Третий Рейх находится на высокопоставленной должности в Кремле, Союз. Это выходит за все рамки.       — Мягко сказано, — фыркнул Хрущёв, сверив Саввелия злобным взглядом. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Меня не предупредил, в советники себе его поставил, так ещё и в командировку с Георгием Константиновичем отправил! И всё сам — глядите, самостоятельный! А наше мнение? Оно будет учитываться?       Краснов медленно затянулся, смотря то на покрасневшего от гнева вождя, то на Громыко. Он смахнул пепел в пепельницу и откинулся в кресле, уставившись в потолок.       — А с каких это пор, Никита Сергеевич, я должен отчитываться о каждом своём решении?       — Прости, что? — от шока Хрущёв чуть не потерял дар речи. — Что ты сказал?!       — Мне для особо одарённых повторить? — повысил тон Саввелий, заставив двоих синхронно вздрогнуть. — Мои полномочия превышают ваши. Я имею полное право принимать самостоятельные решения, основываясь на своих личных целях и мотивах, если знаю, что ситуация не выйдет из-под контроля.       — Что вы такое говорите, товарищ Советский Союз? — Громыко с недоумением уставился на него. — Это опасность. Для нашего народа, нашей страны и репутации. Одна новость о нашем сотрудничестве с главой нацистов станет началом позора всего советского народа.       — А с какого перепугу кто-то посмеет рассказать о его нахождении здесь? — грузин медленно встал с кресла, опираясь руками на стол. Тень от его массивной фигуры накрыла двоих мужчин, делая позу Советов более величественной. — Моё решение сделать его советником не было случайным, товарищи. Вам, должно быть, уже доложили, что его передали через засекреченные американские каналы в виде примирительного подарка, чтоб загладить вину за сорвавшиеся переговоры в Вашингтоне. Вы же должны помнить тот день, Андрей Андреевич?       — Я прекрасно помню их ужасное поведение. Но разве такой «подарок» стоит таких рисков?       Саввелий, не докурив, расплющил сигарету в пепельнице. Чуть наклонился, открыл шкафчик в столе и достал оттуда папку с документами. Он положил её прямо перед Хрущёвым, ткнув в неё пальцем.       — В этой папке находятся документы, над которыми наши честные сотрудники пыхтели около двух недель. А нацик сделал точнейшую сводку и работу над ошибками за две ночи. Он нашёл два серьёзных греха в нашей системе, которые могли обернуться кризисом и голодом в северной части страны.       Никита, не веря ушам, медленно взял папку и открыл её. Он начал листать документы, испещрённые пометками, написанными красной ручкой, занимавшими добротную часть бумаги. Абзацы были выделены в круги, а рядом стояли знаки вопросов с пояснениями пометок.       Громыко невольно нависнул над ним, вчитываясь в текст, глядя на это с распахнутыми глазами.       — Э-это не показатель, Саввелий. Это капля в море. Это ничего не отменяет… — бормотал Хрущёв, в неверии листая всё дальше и дальше.       — Я не говорю, что это сразу оправдывает весь кошмар, что он сотворил с нашим народом, — наконец, Николаевич присел обратно, сложив руки в замок на столе.       — Он — бывшее воплощение, которое бог знает как выжило после войны. Вы думаете, у него нет чувства мести? Он не захочет нас всех тут «устранить», как любил делать со всеми неугодными в тридцатые и сороковые? — Андрей Андреевич перевёл взгляд с документов на Савву.       — Поверь мне, чувство мести у него направлено далеко не на нас, — Краснов покачал головой, вспоминая, к кому на самом деле обращена вся едкая ненависть, что кипит в жилах немца и по сей день. Он смахнул выбившиеся из хвоста кудрявые пряди и тяжело вздохнул. — Как, ты думаешь, будет выгоднее нам, Андрей? Держать его в крепкой узде под вечным контролем, используя его мозги на наше благо, или пусть все привелегии его знаний заберут американцы, которые и так бо́льшую часть нацистских учёных на свою сторону переманили?       — Лучший вариант — просто убить его, — отрезал Сергеевич, захлопнув папку. — Признаю, может, мозги у него работают получше наших, но у него совершенно иные взгляды на политику и нашу идеологию.       Краснов чуть нахмурил брови и отвёл взгляд в стенку. Логично, блять, что ещё сказать? Такого, как Рейх, не перевоспитать за пару дней, не выбить из его головы всю ту дрянь, которой он руководствовался в свои годы.       Хрущёв, увидев смятение во взгляде Союза, уже предвкушал признание своей правоты в этом вопросе.       — Тебе стоило тысячу раз подумать, прежде чем делать, Савва, — Никита огорчённо выдохнул и подвинул папку к советскому воплощению. — Вот нам сейчас последствия твоего поступка разгребать. А если он успеет делов натворить в Сибири, то нам уж точно это с рук не сойдёт.       Сибирь. Точно.       — Послушайте, товарищи, — Союз, собравшись с мыслями, расплёл кудри, снимая напряжение с головы, — подождите до его приезда. Подождите, что нам скажет Жуков на его счёт. Он врать не станет, я уж в этом уверен. Если командировка проходит гладко, устраиваем заседание политбюро. Там решаем, какие обязанности возьмёт на себя Рейх, и обсудим всеобщее молчание о его нахождении здесь. Ну а если что-то пойдёт не так по его вине в командировке, Георгий сразу доложит и… избавится от него на месте, так скажем.       — Предлагаешь идти ва-банк? У тебя, куда ни посмотри — одни риски, — Хрущёв обернулся к Громыко и кивнул в сторону Саввы. — Ну? Что скажешь на такое «заманчивое» предложение?       Андрей Андреевич, недолго поразмыслив, устало опустил плечи и кивнул один раз.       — Ох, Никита Сергеевич, у меня уже слов не находится. Саввелий упёртый как баран, и мы ему в голову очевидное вдолбить не можем.       — Субординацию соблюдайте, Андрей Андреевич. За такие слова и в ссылку полететь спокойно можно, — без капли юмора подметил Союз. — Ну хотя что правда, то правда, пф. Так или иначе, решение уже принято, риски подсчитаны и польза тоже. Если он остался таким же, каким и был, то живым не вернётся. А если он покажет положительный результат, то с ним ещё можно работать.       Громыко и Хрущёв переглянулись. Спорить с Саввелием было себе дороже, мнения своего он всё равно не изменит, хоть бы хны. Но и просто так позволять такие вольности нельзя.       — Ладно, — подал голос Никита. — Посмотрим, как он проявит себя в Сибири. Но это не значит, что мы так легко позволим ему разгуливать по нашей стране. После командировки Рейх лишается права выезжать или выходить за пределы Кремля даже с сопровождением. Раз умеет работать с бумажками — пусть работает с ними, а не с людьми.       Поразмыслив, Саввелий лишь коротко кивнул.       — Я согласен.

***

      Вид с открытого балкона завораживал своей красотой. Ночная Москва сияла мелкими огоньками из домов и фонарей, охватывая своим светом улицы. Народу стало в разы меньше по сравнению с ранним вечером, но то и дело там и тут мелькали люди, даже не подозревающие, что происходит в великом Кремле.       Союз, опираясь локтями о чугунные перила, отрешённым взглядом рассматривал едва заметные звёздочки на ночном небе. Сигарета одиноко догорала меж его пальцев, пуская из себя тонкую струйку дыма, что растворялась в лёгком ветре. Даже курить не хотелось.       Мерзкое чувство подкрадывалось всё ближе с каждым днём. Зачем он решился на такой отчаянный шаг? Почему жалость до сих пор движет им, даже когда речь идёт о том, кто испортил ему жизнь? Эта жалость была даже не к самому Адлеру, что, возможно, пытается стать лучше в Сибири, а к себе. За то, что не нашёл в себе сил сжечь все мосты.       Почему он, в самом деле, не мог его просто убить ещё тогда, на пороге? Схватить за патлы, отбить мерзкую рожу о ступени да закопать в каком-нибудь глухом лесу, от греха подальше. Но нет, Саввелий, зачем нам это? Зачем искать лёгкие пути?       Это всё слишком тяжело. Одним иррациональным решением в ту ночь он перечеркнул себе все надежды на спокойную жизнь. Свалился ему на голову, падаль немецкая. Всегда приходит в самый неподходящий момент.       Тяжёлый выдох вырвался из лёгких, превращаясь в прозрачный пар. Два года было прожить легче, чем эту неделю. Зачем? Просто зачем он это сделал?       А потом перед глазами всплывает он. Он, который, превозмогая брезгливость, затевает генеральную уборку всей дачи в одиночку «из-за скуки». Он, не спавший всю ночь, просидевший на кухне, разглядывая свои голые руки под тусклым светом лампочки, словно стараясь отыскать в них что-то, что не отмыть. Он, который с некой завистью наблюдал, как Саввелий работал в гостиной, заваленный бумажной волокитой.       — Господи, ну и рабочие у тебя, — как вчера послышался его голос с небольшим акцентом позади себя. — Вырубили вдвое больше, чем посадили. Хотите через пять лет сидеть на пеньках и горько плакать? Пф.       Ох, как же Союзу запомнился тогда тот взгляд. Прищуренный, хитрый, точно с давних времён, когда политическое соперничество было основой их взаимоотношений. Но даже не эта наглая рожа удивила его тогда, а скорость, с которой немец так легко заметил ошибку, даже со своим хреновым зрением. А Краснов не заметил сразу.       «Ну конечно не заметил, — возразил он сам себе в мыслях, вертя сигарету пальцами. — Мозги и так не варят после одиннадцати часов бесконечной работы, а этому заняться было нечем, вот и подмечает чужие ошибки на раз-два».       А может, они все и правы. Что, если он действительно верит в того, для кого вера — пустой звук? Ожидания могут не оправдаться, все потраченные усилия могут пойти насмарку. Или, чего хуже, немца просто «переклинит».       Советы в последний раз за сегодня взглянул на свою Москву. Любимая, родная. С тяжёлым грузом в сердце он покинул балкон, оставляя после себя вопрос: «Нужны ли были все эти старания?»