Кремлёвский немец

      Утренние сборы — самая нелюбимая часть в инспекции. Так считал Жуков, вечно хмурившись, перебирая папки, пытаясь найти нужную на сегодня. А что касалось Адлера — с ним было всё проще. Порядок был его стихией, которую не всем дано понять.       — Бляха-муха, где седьмой приказ? — прошипел Георгий, метаясь по гостиничному номеру немца, который стал уже ненавистно привычен за эти дни. — Вроде порядок, а хрен чё найдёшь!       Шварц, стоя у шкафа, уже застёгивал пуговицы на рубашке, в зеркале наблюдая за суетливым маршалом. Перекатывая взгляд от своего прекрасного лика до красного лица «товарища», он бесшумно вздохнул.       — Красная папка, Георгий Константинович, — спокойно отчеканил он, поправляя ворот. — Там же и приказ номер три, если в планах у нас есть зайти в отделение милиции.       Жуков перевёл взгляд на письменный стол и сразу заметил красную папку, что лежала прямо в центре, явно выделяясь среди остальных серых и невзрачных. Было даже как-то смешно, что он не заметил её.       — Всё, вижу, — без капли благодарности кивнул он, схватив её и начиная листать.       Советник снял с плечиков полушубок, что висел в шкафу, и хотел уже накинуть его, но вопрос, мучавший его все два года, не давал покоя. Задавать его Георгию было, конечно, рискованно. Но Адлер был не из тех, кто боится рисков.       — Георгий Константинович, — немец повернулся к нему и поправил спавшие очки, — вы не замечали, что Союз в последнее время стал более… задумчивым? Бывает, замолчит посередине разговора, в стену смотрит, а потом как обычно продолжает, будто не было ничего. Немного раздражает, что данные моменты происходят всё чаще и чаще.       Жуков, до этого активно листавший документы, вмиг замер. Он медленно, очень медленно поднял голову с папки на Адлера, ожидающего ответ. Лицо маршала стало каменным, будто он услышал что-то, что оскорбило лично его.       — Раздражает? — тихо переспросил он.       — Да, — советник лишь коротко кивнул, не отвлекаясь от своего ненаглядного отражения. — Понимаете… беседы с ним бывают довольно странными и пустыми по содержанию. Хорошо хоть, что я не замечал у него подобного на собраниях. Иначе это могло бы испортить его репутацию.       — А с каких это пор ты, тварь немецкая, заботишься о его репутации, а? — Жуков сжал папку в руках до скрипа, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. По одной реакции маршала было видно, что диалог будет явно не дружелюбным.       Шварц с недоумением приподнял бровь. Не успел он открыть рот, как Георгий хлопнул папкой по столу, пристально смотря в глаза немца.       — Я тебе, сука, поведаю, почему он задумчивый. Тебе известно что-то о Курской дуге? Не то, что ты в своём пригретом кабинете читал на бумажках, а что тебе солдаты докладывали оттуда, с первых уст? А я там был. И не только я.       Адлер постепенно напряг всё тело. Галоп мерзких мурашек пронёсся по спине. И почему он так замер из-за одного названия? «Курская дуга»…       — Жара была ужасная. Отступать было некуда. Везде только трупы, разрушения — твоих рук дело. И он. Отдал свой паёк ещё зелёному юнцу, которого по ошибке выслали не туда. А потом ваши «Тигры» наступать начали. А потом базу наших нашли. Ни одного не оставили в живых, сука. Ни одного.       Тело немца охватил мерзкий холод. Такой непривычный, монотонный голос маршала действовал слишком хорошо, заткнув Адлера. Георгий смотрел сквозь него, погружаясь в тот самый роковой день, который оставил отпечаток не только на его жизни.       — А нам как раз туда двигаться надо было, информацию узнать. И Союз первый пошёл, а мы за ним. И он первый же и увидел, что с его людьми сделали твои уроды. Я не узнал его тогда. Он бы пошёл рвать и метать, но застыл и смотрел на изуродованных молодых и не очень пацанов. Ни приказа, ни звука. А потом твой снайпер ему бок прострелил, метко, зараза. И знаешь, что? После этого дня я не видел, чтоб он не был не «задумчивым». После этого дня я вообще потерял того Саввелия, которого знал ещё до.       Советник, сам того не замечая, чуть стыдливо поджал губы. Что-то надломилось. Какая-то маленькая частичка человечности пыталась достучаться до сознания и вбить ему очевидное. Вина, как всегда, лежала именно на нём. Ну а на ком ещё?       — Вот теперь и думай, фашист. Тебя раздражает то, что было порождено твоими же руками. Тебе несказанно повезло, что, когда американцы передавали тебя, он просто не убил тебя к хуям. Его задумчивость — твоих лап дело, Рихдер.       Последнее слово ударило точно в цель, прямо в заледеневшее сердце, которое только недавно начало оттаивать во время работы на этих варваров. Шварц дрожащей от напряжения и сдерживаемой злости рукой медленно поправил спавшие во время монолога Георгия очки.       Жуков последний раз взглянул на него, взял висевшую на спинке стула шинель и направился к выходу, захлопнув за собой дверь.       Адлер не знал, что хотел вызвать Константинович у него своим рассказом. Жалость он не привык испытывать ни к кому, в особенности к стране-победителю. Но странное жгучее чувство в груди заставляло прокручивать слова маршала в голове.       «Nicht nur er hat sich nach dem Krieg verändert, — подумалось ему, пока он поспешно собирал все нужные личные документы для инспекции. — Aber wenn ich der Grund für all seine Probleme bin… warum erträgt er mich dann an seiner Seite?»       Ответов на вопросы не было. И не нужны были. Адлер сам всё разузнает, когда возвратится в Кремль. Если вообще вернётся.

***

      Вечерний небосвод покрылся россыпью блёклых звёздочек, которые раскинулись по всему тёмному полотну, тускло сверкая. Рыхлый снег жалобно хрустел под двумя парами уставших ног, которые направлялись к последнему в их командировке объекту инспекции.       — Вы уверены, что стоит идти именно сегодня, Георгий Константинович? — с небольшим напряжением спросил советник, поправляя балаклаву на лице. — Мы можем зайти туда с утра. Сегодня и так много дел сделано.       На лице Георгия за последний час играло только усталое раздражение. Брови были нахмурены, глаза сужены, а губы поджаты в тонкую нить. Немец который раз уже толдычит о том, что стоит оставить данный объект на завтра.       — Делов на пару минут, фашист, — на удивление ровно отчеканил маршал, начиная ускорять шаг. — Меньше слов — больше дела. Закончим сегодня, и завтра беготни не будет перед отъездом.       Спорить с ним уже не было ни сил, ни желания. Разговор в номере вмиг высосал всю энергию, что пылала в немце с утра. Мозговая деятельность по большей части была направлена на переваривание слов Жукова, нежели на инспекционную работу.       А Георгий будто сразу понял, что что-то задел внутри него, язвительно наблюдая за тем, как советник иногда витает в облаках.       Во время проверки милиционной части Шварц чуть не раскрыл себя, когда в помещении стало слишком душно. Благо для них двоих он успел одуматься и вновь погрузился в изучение документации, пока Жуков на повышенных тонах разбирался с милиционерами, которых недавно подозревали во взятках крупных размеров от чинуш.       И взгляды некоторых сотрудников заставляли обоих невольно вести себя намного аккуратнее. Они будто высматривали, ждали ошибку, неверно сказанное слово от них двоих. Словно знали, кто скрывается под балаклавой.       Адлера это жутко не устраивало. Куда бы они ни пошли, везде есть непримечательные личности, которые задавали либо слишком много вопросов, либо молча наблюдали. Они всегда смотрели в спину, не отрывая взгляда, хмурились от любой сказанной советником фразы. А когда, по их мнению, их не было видно, они перешёптывались и записывали что-то.       Но сейчас в и так забитой событиями голове немца крутились лишь два слова. Два слова, которые звучали как собственный приговор.       «Детская больница».       Какое мерзкое и отвратное словосочетание. От одного прокручивания его в голове у Адлера тряслись руки в карманах полушубка, а шаг замедлялся. Из-за снега и так половина всего обзора была скрыта перед очами, но теперь взгляд уходил куда-то глубже.       Жуков, похоже, только радовался такому поведению немца. Наконец смог заставить его замолчать и испытать какой-никакой стыд, если такое ужасное чувство можно вообще назвать стыдом.       После утренних сборов Георгий успел подостыть к вечеру и не хотел уже напрягаться, чтобы как-то поиздеваться над Адлером. Но ему даже ничего не нужно было делать — результат явно налицо. Оказывается, бывшую грозу всей Европы легко усмирить и поставить на место. Как же низко он пал после войны.       За горизонтом уже стало видно белоснежное трёхэтажное здание с большой вывеской «Больница». Но Константиновичу вспомнилась совсем другая больница. Та, где валялись на койках окровавленные бойцы, от молодых до старых. У кого руку оторвало, кто с перевязанным лицом, а кто с кучей ожогов.       И один. Один боец, просто сидящий на койке с перевязанным боком, смотрящий в пол невидящим взглядом. Его не волновали бегающие вокруг медсёстры. Он не обращал внимания на генералов, что пытались привести его в чувство. Он будто и не узнавал самого Жукова, что возвращался весь в копоти и грязи после очередной атаки, в которую его занесло по пути. Боец, которого никогда и не должно было быть в стенах больницы, лежал среди остальных. Боец, который по своей природе должен был бороться до конца, молчал.       От воспоминаний сердце Георгия сжалось, пропустив пару ударов. Тяжело вспоминать своего товарища… таким. И ещё тяжелее видеть рядом с собой живую причину этого состояния.       И вот больница, наконец, предстала во всей красе. За железными воротами открылись белоснежные стены, новые, утеплённые рамы для окон — недавний ремонт перед заморозками сделал своё функциональное и эстетическое дело. Георгий, поправляя ушанку, хотел уже заходить в здание, но кроме завывающего ветра в последние пару секунд он ничего не услышал.       Обернувшись, он увидел довольно странную для себя картину: бывший Третий Рейх держал в двух дрожащих руках за дужки очки и распахнутыми, почти что животными глазами смотрел на вывеску больницы.       — Чё застыл? — с недоумением спросил маршал, совершенно не понимая поведения советника. — Время только тратишь.       Но ответа не последовало. Немец выпал из реальности насовсем.       Этот взгляд, этот ступор… Такое знакомое состояние… Нет, нельзя их сравнивать. Никогда нельзя.       Жуков, шумно и недовольно выдыхая, чуть ли не рыча от накопившейся за день злости, быстрым шагом рванулся к Адлеру и, схватив его за меховой ворот полушубка, потащил ко входу. Даже звука не последовало, как обычно бывало, когда Георгий смел как-то контактировать с ним.       «Чтоб я ещё хоть раз тебя послушал, Саввка. "Стальная выдержка", да, блять? Оно и видно», — ворчал в мыслях Константинович, пока тащил застывшее по неизвестным ему причинам тело советника.       Открыв одной рукой входную дверь, другой маршал втянул за воротник немца, заставляя зайти первым. Адлер нехотя ввалился внутрь, наконец придя в себя. Он начал осматривать белоснежное помещение загнанным взглядом.       Спирт… Так воняет спиртом. Едким, медицинским. Хлорка… Чуть ли не въедается в кожу. Чужие негромкие голоса вокруг. Медсёстры, дети. Слишком давит. Слишком…       — Добрый вечер, Георгий Константинович, чем можем помочь? — послышался тихий женский голосок рядом.       Шварц протёр очки пальцами перчаток и медленно натянул обратно, возвращая зрение.       — Здравствуй, доченька. Нам инспекцию провести быстренько, да и всё, — мягко улыбнулся он медсестричке, снимая ушанку с головы. — Вы на нас внимания не обращайте, мы вас беспокоить не будем.       Такой спокойный, непривычный для этого мужчины тон насовсем заставил Шварца вернуться в реальность. Он смотрел то на молодую девушку в молочном халатике и колпачке на русых коротких волосах, то на румяного Жукова.       Медсестричка кивнула и, посмотрев на стоящего рядом Адлера, коротко улыбнулась и удалилась, сливаясь с остальными врачами, бродящими по холлу.       — Надо проверить пару палат на наличие некоторых тяжёлых медикаментов. Жалуются на их недостаток, возможно воровство, — Георгий неспешной походкой начал идти к главному коридору, осматривая свежие стены с висящими плакатами о гигиене. — Ещё главного врача опросить по паре пунктов. Ничего сверхъестественного.       Немец буквально заставлял себя переставлять ноги, следуя за маршалом. Всё давило на него: знакомые запахи, которые разъедали ноздри и пробуждали ужасные воспоминания; отдалённые детские голоса, похожие на один большой плач; сама эта стерильная, вылизанная картина, которая может скрывать за собой что-то ужасное.       Сердце бешено колотилось где-то в ушах, руки искали, куда себя деть. То перчатки поправлял, то в карманы их запихивал, то рукав теребил.       Холод смешался с жаром, по виску стекла капелька пота, впитываясь в балаклаву. Было душно. Знобило, как черта в церкви. Ему нельзя здесь находиться. Нельзя.       — Г-Георгий Константинович, — послышался сзади маршала не похожий на голос советника хрип с заиканием, — я уверен, что вы сможете справиться и без моей помощи.       Жуков остановился на половине пути, оборачиваясь. Он склонил голову, пытаясь понять, что за херня происходит с некогда холодным и спокойным советником, которому любая задача была нипочём.       — Да что с тобой, фашист? — тихо прошипел Георгий, чтоб никто в пустом коридоре не услышал. — Ты сам всё усложняешь. Или что? Совесть замучила? Вспомнил, что делал в сороковые с этими невинными детьми?       Каждое слово открывало всё больше воспоминаний, что подавлялись внутри все эти годы. Дети. Палаты. Медикаменты. Эксперименты. Американские голоса. Холодная койка.       Встряхнув головой, Шварц несколько раз проморгался и более трезвым взглядом посмотрел на ожидающего маршала.       — Возможно, Георгий Константинович, — ровно, безжизненно произнёс Адлер, поправляя перчатки на руках, натягивая их как можно сильнее. — Давайте покончим с этим быстрее.       А быстрее и не получалось. Придя к главному врачу, немец буквально не мог смотреть на него. Такие схожие черты лица, тот же шрам на щеке… Ещё и имя такое… Виктор. Похоже на Винстон. Шварц, сам того не замечая, пытался как можно меньше смотреть на этого врача. Каждая секунда здесь растягивалась в мучительные часы для подсознания.       Пока Георгий опрашивал врача, сидя на диванчике и попивая предложенный чай, Адлер снова занимался бумажным адом. Много больных детей. Астма, переломы, простуда. Знакомые названия медикаментов впивались в сознание, как штык. Даже не хотелось перечитывать их. Нужны лишь цифры. Прошлого не существует в этот день. Нельзя ему проскользнуть сейчас.       Закончив с документами, Адлер уже подумал, что скоро можно выйти на улицу, вдохнуть свежий, колючий воздух, забыть об этом кошмаре наяву. Но Георгий, вопреки ожиданиям советника, направился в зону палат.       — Вы куда? — растерянно спросил немец, хмурясь. — Мы же закончили с документами.       — Ну да, — безразлично пожал плечами маршал. — Осталось проверить наличие некоторых скляночек, колбочек. Забыл уже, что ли, немчура?       Забыл. Или не хотел вспоминать. Адлер быстрым шагом догнал Жукова. Нужно закончить поскорее, просто зарыть поглубже почти двадцать лет ужаса. Поднял взор на табличку палаты; знакомый, но оттого не менее ненавистный холод окутал тело вновь.       «Палата №3».       Третья палата? Та самая? С доктором Винстоном? Перед глазами размывались чёрные пятна, кислорода стало не хватать. В ушах звенел монотонный голос с британским акцентом, ноги подкашивались. Нельзя, нельзя! Возьми себя в руки, тряпка! Не позорься перед маршалом!       Сглотнув мерзкий ком, застрявший посреди горла, немец прокрутил ручку палаты, медленно открывая дверь.       Шаркающей походкой Шварц вошёл в тёмное помещение. Найдя в полумраке выключатель, он щёлкнул им, озарив палату режущим, слишком ярким светом, который заставил немца инстинктивно зажмуриться.       Привыкнув к яркому свету, он осмотрелся. Ничего подозрительного не было. Просто койка, просто столы, просто коробки с препаратами, лежащие на полу. Видимо, палату используют в качестве небольшого склада? Опасно хранить здесь наркотические медикаменты.       Пора переступать через то, чего он избегал в этой стране. Ничего не будет с ним здесь. Он давно сбежал. Его никто не тронет. Ну, кроме маршала, который остался наблюдать в проходе за советником.       Под строгим надзором Георгия Адлер прошёл вглубь, к коробкам, лежащим на полу. Какая халатность. Наркотические препараты находятся без должного надзора.       Взяв учётную книжку, лежавшую на рядом стоящем столе, Шварц сразу пролистнул на последние заполненные страницы. Взгляд выхватил до боли знакомые названия: «Морфин», «Омнопон», «Промедол» — обезболивающее после операции. В предплечье заныло, словно в него вонзили тысячи маленьких иголочек, которые были готовы прыснуть это в кровь немца.       «Das ist nur eine Reaktion des Körpers auf das Erlebte, — твердил он себе, проходясь глазами по остальным препаратам. — Denk nicht darüber nach. Das ist Sibirien. Du bist bei der Arbeit. Blamier dich nicht».       Цифры в графе «фактический остаток» были ключом. Если не будет хоть одной скляночки, то придётся снова разбираться.       Пять того, восемь сего. А здесь… Кодеина не хватает. Целых трёх стеклянных баночек с порошком.       — Воровство присутствует, — заключил советник, ставя книжку обратно на стол. — Не хватает к-кодеина, — и не хватало воздуха в лёгких. «Reiß dich zusammen, Richter!» — Извините, Георгий Константинович, мне нужен воздух, — немец чуть ли не рванул из этой палаты, проходя мимо заполнившего проход маршала, который лишь крикнул что-то невнятное вслед.       Голова гудит. В ушах звон. Всё расплывается. «Объект №5» опять сбежал.       Он уже и не помнил, как ноги тащили его от одного коридора к другому в поисках выхода. В глазах размывались тёмные пятна, непонятная пелена замылила зрение. Ещё чуть-чуть — и, кажется, он упадёт здесь замертво. Когда он наконец нашёл заветную дверь, то толкнул её со всей силы.       Холодный отрезвляющий воздух ударил в открытую кожу лица. Лёгкие кололо. Глаза щипало.       Шварц сделал несколько шагов подальше от этого кошмарного места. Он остановился у ворот, прислоняясь спиной к железным балкам.       Трясущаяся рука не слушалась хозяина. Она еле смогла выхватить заветную пачку из кармана полушубка, которую до сих пор он не смел трогать.       Картонная упаковка с тихим шорком открылась, предоставляя последнюю, чуть смятую сигарету.       Время длилось тягуче медленно. Прошла вечность, пока Шварц искал зажигалку в карманах. Вот болван, сигареты взял, а зажигалку нет. Тупость.       Адлер зажал фильтр в губах, держа картонную упаковку в обеих руках, как самое ценное, что есть у него на данный момент. Было страшно смотреть на здание перед собой. Всё, что он пытался забыть, навалилось вмиг. Он чуть не сошёл с ума. Он показал себя таким перед Жуковым. Это провал по всем фронтам.       Послышался хруст. Тяжёлый, медленный, издалека, вырывающий из мыслей. Георгий Константинович не спеша шёл в его сторону.       Жуков не знал, что говорить, когда стоял в паре метров от немца. Он уже не раз видел людей такими. Испуганными, нервными, потерянными. Но видеть данные качества на бывшем Рейхе было непривычно.       Маршал перевёл взгляд на покоящуюся в губах немца сигарету, которая осталась без огонька. Он достал свою зажигалку и положил её поверх коробки «Chapman».       — На, — коротко бросил он. — Я всё доложил. С ними разберутся наши люди. Пошли, вещи собрать нужно ещё на завтра.       Шварц опустил взгляд на зажигалку. Прямое спасение. Он взял её, чиркнул несколько раз перед кончиком сигареты, закрывая пламя ладонью от ветра. Туго поддаётся, огонь не идёт, ещё и руки трясутся как бешеные. Наконец, спустя пару попыток, получилось затянуться.       Недостаток никотина всю эту неделю компенсировался одной нежной, тягучей затяжкой. Сладковатый привкус на губах от фильтра приятно играл на языке, вишнёвый дым окутал лёгкие. Тело начало медленно успокаиваться, мысли в голове затихать.       Жуков, увидев, что советник перестал колбаситься, открыл ворота и пошёл к уже ожидающей правительственной машине у обочины.

***

      Георгий зашёл в свой небольшой номер, сразу сбрасывая с себя верхнюю одежду с ушанкой. Разувшись, он поплёлся к рабочему столу, где стоял телефонный аппарат.       Сегодняшний день был слишком странным. Утренний разговор, постоянное чувство слежки, необъяснимое поведение советника — всё это играло на и так шатких нервах маршала. Хоть спасибо на том, что немца не «переклинило» в другую сторону. Пришлось бы перед бедными детьми усмирять бешеного советника.       Пора докладывать об окончании инспекции. Что он может сказать? Правду? Тогда немчуру вышвырнут как шавку из-за опасности его нахождения среди общества. С такими-то выкидонами! Было бы очень даже славно. Все были бы только рады тому, чтоб эту тварь выкинули куда подальше и не вспоминали.       Но от воспоминания этого взгляда у входа в больницу что-то внутри Георгия переклинило против его же воли. Когда-то грозный Третий Рейх до чёртиков боялся больницы. И это было непохоже на обычный стыд перед своими деяниями. Он вспоминал что-то. Он неосознанно открыл свою слабую точку перед тем, кто с радостью был готов найти любой прокол в его работе.       Набрав короткий номер, маршал прижал трубку к уху. Скажет как скажет.       — Саввелий Краснов, Кремль, — послышался родной уставший голос с того конца провода.       — Саввка, это Жук, звоню по поводу инспекции, — Георгий уставился на папку с отчётами о поведении советника, которую он вёл всё это время. Сегодня был единственный промах. — Результат… удовлетворительный, — сквозь зубы прошипел он, начиная перебирать документы.       — Да ну, брешешь, — наконец с удивлением фыркнул Союз. Было слышно, как он расслабился от таких слов.       — Да если бы. Заводов не испугался, милиции не испугался. Вообще плевать! Будто не первый год уже с нами работает, — Жуков перелистнул на последний лист в папке, ещё не заполненный. — Только… Ай, ладно, лучше лично расскажу.       — Говоришь «А», говори и «Б». Что случилось? — Краснов заметно напрягся. Не всё так гладко, как хотелось бы.       Георгий выдержал паузу. Этот взгляд не выходил из головы. Слишком знакомый. Никогда бы не подумал, что увидит бывшего Рейха таким.       — Сегодня в детскую больницу ездили, — коротко отрезал он, вздыхая в трубку. — И больницу он испугался.       Саввелий промолчал. Он негромко прокашлялся, сделав голос тише.       — Он делов хоть не наделал?       — Сбежал просто, и всё. Паники не создал — вроде как никто не заметил. Пришлось самому дела доделывать, — Георгий захлопнул папку и провёл рукой по уставшему лицу. — Не знаю, что там с ним, но возьми это на заметку. Его опасно выпускать в подобные места.       — А его и не выпустят никогда больше, — с ноткой горести пробурчал Союз. Было непривычно слышать подобный тон по отношению к фашисту. — После вашей инспекции он никуда больше не уедет. В Кремле будет работать да бумажки перебирать.       — Оно и к лучшему, Саввка, оно и к лучшему, — Константинович взглянул на часы. Увидев поздний час, он шумно выдохнул. — Добрых снов, рыжий. Не забивай себе голову чепухой.       Не дождавшись ответа, он повесил трубку. Вот оно как. С Саввелием уже успели поговорить. Видимо, он смог вытянуть самый благоприятный из вариантов событий. Но для кого именно он благоприятен? Для самого немца? Политбюро? Всего Советского Союза?       Жукову было достаточно того, что этот ад закончился. Осталось пережить поездку до столицы и доложить на собрании о результатах. За эти дни в поезде он хорошенько обдумает, говорить ли всю правду или промолчать.