Шамани меня

Жизнь становится куда лучше, когда дождь перестает идти совсем, а одежда сменяется на сухую и теплую. Антон выползает к костру из палатки, как заново родившийся, и идет помогать с обустройством лагеря.   Но помощь и не требуется. На поляне уже есть отлично сложенное из камней кострище, каре из выцветших бревен и даже маленький столик рядом.   Лес вокруг очень светлый, с насыщенным салатовым подлеском, совсем другое от него ощущение — не то что тот мрачный участок черной тайги — здесь даже дышится легко.   Дима, никого не подпускающий к тяжело разгорающемуся костру, стоит, согнувшись в три погибели, и вещает в духе «вы не спрашивали, но я расскажу!»   — Это самая верхняя стоянка из южной ветки, — он прерывается на то, чтобы подуть в костер и продолжает. — Постоим тут завтра полдня или день, красиво. И лошадям есть чего пожрать. И этот черт хромоногий…   — С ним все хорошо будет? — с грустью спрашивает Антон.   — Да нормально, — ворчит Дима, разгибаясь с кряхтением, — не греется, не волочит, я из копыта камешек вытащил — небось и прокатит.   — Допрыгался коник, — вздыхает совсем потускневший Макс.   Он выглядит таким подавленным, что Антон трогает его за плечо.   — Зато как прыгал! — пытается он его утешить, но тот, видимо, видит в болезни коня свою вину.   — Та не. Коник. Допрыгался, — он усмехается себе под нос, — была бы тут Олеся, она бы догнала шутку, эх…   Арсений притаскивает еще одно бревно, бросает его с пафосом рядом с другим и отгибает вдруг полы своей ветровки в разные стороны, хитро поглядывая прямо Антону в глаза.   — Пс-с, парень, — шумно шепчет он, так громко, что слышат, конечно же, все. Кроме Сережи, который опять куда-то уперся. — Не хочешь пойти со мной за дровами?   Антон закатывает глаза. Ну как не пойти?    

***

    — Откуда ты такой бодрый? — тыкает он Арсения в спину, когда они идут по мокрой от дождя тропинке в лес.   — Здесь, наверное, тоже место силы, — вполоборота говорит он, — или я Кощей, и сила моя — в зайце.   — Мм? — хмурится Антон. — Так там же вроде…   Арсений не дает ему заговорить. Быстрым движением он затаскивает его прямо через кусты куда-то вбок, и Антон повинуется исключительно на инстинктах, шевелит ногами, не оглядываясь, почему-то думая, насколько больно быть съеденным медведем. Иначе куда Арсений его потащил?   — В одном конкретном зайце, — заигрывающе рычит тот, прижимая Антона заботливо спиной к большой и удобной сосне. Если сосна вообще может быть удобной — а как оказалось, может.   — А медведь? — ошеломленно пищит Антон.   — Если хочешь, будешь медведем, — улыбается Арсений, но спустя секунду до него доходит и он отстраняется с виноватым видом: — Перебор, да? Что не так?   — За нами же медведь не гонится?   — Медв… А, блин. Конечно нет. Прости, напугал? Я просто, — он смущается и виновато поднимает брови, — ну, хотел типа утащить тебя карикатурно в лес и романтически пристать, не подумал, что…   Хватает двух секунд, чтобы Антону полегчало.   — Все отлично! — он сам тянет руки, обнимая Арсения за шею. — Давай приставай, что там с зайцами?..   Они целуются. Долго, влажно, приятно. За спиной шелестит кора, массируя спину, и арсеньевские теплые ладони на талии ощущаются просто восхитительно. Так хорошо, и так пофиг становится на всю эту ерунду с шаманством и местами силы. Не надо никаких мест — вот она, сила, прямо здесь.   Антон расставляет ноги пошире, чтобы они совпадали в росте идеально, и тянет Арсения еще ближе к себе, притираясь всем телом. Совсем другое ощущение, не то что в палатке. Мокрый лес начинает пахнуть хвоей и смолой, когда он чувствует губы у себя на щеке, потом на краю челюсти, потом ниже, ниже.   Запрокинув голову, Антон мажет макушкой по стволу дерева, и почти уверен, что испачкает в смоле свой дорогущий блонд, но так плевать. Так, черт возьми, плевать.   Когда он почти что стонет и раздумывает, сможет ли закинуть ногу на чужое бедро, где-то сбоку трещит ветка.   Они замирают оба, не разрывая объятий.   Сережа, метрах в пяти от них, поднимает руки в извиняющемся жесте, а потом указательными пальцами тыкает в воздух и указывает вниз по тропе.   Мол, «извините, ребята, я ухожу». И действительно уходит.   Арсений облизывается, улыбаясь и все еще тяжело дыша. Смотреть на него в такой близости, еще и при свете дня немного неловко, но за красноту можно точно не переживать — их таких здесь два.   — Это плохо?   — Нет, — снова улыбается Арсений и тычет ему носом в нос.   Его руки расслабленно проводят по бокам, больше не распаляя — скорее, нежничая. Как вот в таком человеке умещаются суровость горного гида, хищность пумы и это бережное тепло? Удивительно.   — Мы давно знакомы. Для него это не новость.   — И часто он тебя так палит? — Антон поднимает бровь в шуточной ревности, а может, и не шуточной.   С другой стороны, уж точно не ему осуждать Арсения за мимолетные увлечения.   — Вообще не палит, — он проводит носом по щеке, трется легонько подбородком, запуская щекотку — Антон тоже начал обрастать, и теперь они как два бородатых лесных чудовища, — да я и не делаю так никогда.    — Или просто хорошо скрываешься?   — Не имею привычки искать приключений.   — А что же сейчас произошло, — продолжает заигрывать Антон, шепчет в самые губы, касаясь специально коротко, чтобы его невозможно было бы ухватить, — что грозный блюститель морали изменил своим принципам?   — Ты мне понравился, — просто говорит Арсений, но в голосе слышна серьезность. И такая честность, что Антон замирает. — Сразу понравился. Вот и все. Ты же охуенный, как ты можешь не понравиться? Классный. Интересный.   Антон затыкает его поцелуем, благодарным и немного испуганным. Он, конечно, вкрашенный идиот, но Арсений не знает, о чем говорит. Для него это просто красивые слова, а у Антона внутри все переворачивается от ощущения неизбежного конца.    Потому что даже в местах силы с шаманами в роли действующих лиц — чудес не бывает.   — О, то есть это не бездушная интрижка, — стараясь не подавать виду, что его так шандарахнуло, снова игриво изгибает бровь Антон.   — Максимально душная. Ты все время говоришь про своих шаманов, это же кошмар.   Они целуются еще, а потом еще, пока Антон не просит остановиться, потому что губы саднят так, что их красноту не заметит только слепой.   Собрав-таки дров, они возвращаются, и по дороге Антон думает, что выиграл в какую-то лотерею, не иначе. Лучший мужик в мире ответил ему взаимностью, согласился на приключение, и их ждут еще два офигительных дня! Нет, Антон точно помер на том перевале, прошел через ад — и теперь в раю.   Понятно, что Арсению он не нужен, особенно в его обычной жизни, но они могут побыть друг с другом вместе хотя бы здесь. Будто бы и нет никакого другого мира, дома, работы и проблем. Будто бы в Антона тоже можно немножечко влюбиться, пусть и на короткий срок, пока не закончится путешествие. А то, что он в Арсения влюблен теперь уже всерьез, сильно и надолго — как-нибудь переживет.   «Если вы там слышите меня, — мысленно говорит он, — духи, ворон или кто там еще, то спасибо. Я идиот и мне здесь не место, но спасибо за то, что подарили мне счастье хотя бы на этот день».    

***

 

  На поляне никого нет, только Макс сидит один, грустно копаясь палкой в костре.   — Где все?   — Слава рисует, — он кивает головой в сторону ручья, — остальные пошли переставлять лошадей, там какое-то дальнее пастбище есть.   — Не расстраивайся, — треплет его по плечу Антон, — Дима сказал, Беззубик не пострадал, все нормально будет.   — Да я просто тупой придурок.    — Это я придурок, — Антон замечает, как Арсений, переворачивая бревна, осуждающе на него зыркает, но продолжает, — я — придурок, а ты — эзотерик. И физик, так что ты точно не тупой. Что сделал бы шаман? Наверняка есть какие-нибудь ритуалы, там, не знаю, найти тотемное животное для животного и задобрить его. Или волшебное дерево, там. Привязать на него ленточку, не?   У Макса округляются глаза.   — Ты гений! Я пойду найду коника, он же коник. И прыгает. И мой тоже прыгает! Поколдую для коника, чтобы коник не болел!   — Чего?   — Ну коник, — снова говорит Макс, вскакивая на ноги, но видя, что Антон не понимает, поясняет: — Коник — это «кузнечик» по-белорусски.   Антон сращивает.   — То есть «допрыгался, коник»... А-а!   Они смеются легко, и Макс уходит в сторону своей палатки, которую они со Славой почему-то поставили около самой воды.   Тучи рассеиваются, и выглянувшее солнце медленно идет к закату, освещая ручей, на который Антон сначала не обратил внимания. А он вполне себе живописный — понятно, почему Слава облюбовал себе камень прямо на берегу. Его едва видно из-за деревьев, только панамка торчит, и кажется, что там сейчас так кайфово, что даже не хочется ему мешать.   Сбоку раздается глухой стук — Арсений перекладывает бревна, собираясь рубить дрова.   — Лучше засветло, неохота будет потом возиться, — комментирует он и вопросительно вскидывает подбородок. — Напилить поможешь?   Тонкая звеньевая пила врезается в дерево, как нить в теплое масло, и Антон, работая и рукой, и спиной, и всем телом, кажется, играя с Арсением в перетягивание этого металлического «каната» ловит в какой-то момент интересный ритм.   И снова — как тогда на коне, как с музыкой, как, наверное, теперь будет со всеми ритмичными вещами в жизни — находит состояние, которое несет тебя как поток. Как волна, на которой можно катиться к берегу на доске.   Руки устают, конечно, и пот течет со лба, но Антон радуется — работа спорится, горит в размятой спине теплом, шипит в расправленных легких, вдыхающих жадно воздух во время короткой передышки.    Работать вместе с Арсением почти так же кайфово, как и целоваться. Антон старается не залипать на сильные жилистые кисти, на спину и напряженные ноги — все-таки у него в руках пила, — но все равно теряет концентрацию, сбиваясь с ритма каждые пару минут. Арсений только кивает удовлетворенно отвалившемуся полену и двигает бревно дальше.   Потом Антон устало плюхается на траву поодаль, прямо на пенопопу, сам от себя не ожидая, что так кайфово будет себя чувствовать, сидя просто так на земле. На маленьком кусочке коврика, конечно, но все равно — на земле. Гошу бы всего скукожило от этой картины.   Арсений прикатывает старый пень, ставит на него вертикально полено и берет в руки топор.   Антону кажется, что должно быть такое порно — где Арсений просто будет перехватывать сильными своими руками древко топора и раскачивать его вперед-назад, а больше ничего не нужно.   Антон бы кончил в первые секунд пять.   Топор лежит в его ладони как влитой, как продолжение руки, и Антон наблюдает завороженно, как Арсений примеряется, берет древко двумя руками, делает замах и точно вонзает лезвие посередине.   Антон сентиментально думает, что вот так он и ворвался в его сердце — сразу и навсегда. В самом деле, что теперь он будет делать, когда поход закончится? Развалится пополам, как это глупое полено. Точно так.   Арсений продолжает рубить, точно, мощно, звонко. И если бы Антон не был бы геем, он бы стал им сейчас, потому что невозможно не потеряться в этой живой силе, в этой решимости и стали. Арсений — океан, разрушающий скалы, он ветер, сдувающий со снежных вершин белые флаги, он средоточие силы…   — Кино закончено, — хитро говорит это средоточие и неожиданно поворачивается, сто процентов застав на Антоновом лице выражение полного офигевания, — теперь ты.   — Я?   — Конечно.   Он показывает, как стоять и как замахиваться, но Антон слушает вполуха, потому что его касаются, ставят ему ноги, прижимаются немного сзади, разводят плечи. И хочется выбросить нафиг этот дурацкий топор и утащить их обоих целоваться, но Антон сдерживается.    Потому что слишком уж радостно Арсений объясняет, куда нужно попасть, и расстраивать его не хочется.   — Вот так, да, — одобрительно кивает он, наблюдая со стороны, — с лиственницей могут быть проблемы, но у нас хорошее бревно, так что должно нормально… Давай.   Антон рубит снова, промахивается, ставит полешко обратно, переворачивает, даже почти что входит во вкус. Воздух будто бы уплотняется, и течение времени изменяется, снова подстраиваясь под ритм. Раз удар, два, три — полешко раскалывается с приятным треском на две половинки.   Следующее плотное дерево — не то осина, не то еще что-то, Арсений вроде бы говорил, но он снова прохлопал ушами — идет куда сложнее. Топор застревает, удар ложится как-то глухо, не в те места, не хватает силы или точности.   Перед Арсением лажать совсем не хочется. Он стоит сбоку, скрестив руки на груди. Закатанные рукава обнажают натруженные мышцы, взмокшая челка лезет на глаза. Антон бы все отдал, чтобы сейчас заниматься совсем не этим, но предложить не смеет почему-то.   А ведь наверняка у него сейчас такая горячая кожа. И солоноватые губы…    Изо всех сил стараясь не думать о сексе, он устало вытирает пот со лба.    — Да, от дерева зависит, — вздыхает он вслух, — ты прав.   — Может, сосну? — предлагает Арсений. — Будет полегче.   Глаза прикрываются сами собой. Он делает один большой глубокий вдох, тщетно пытаясь успокоиться.   — Давай? — снова говорит Арсений, и это нихрена не помогает.   «Господи, я озабоченный идиот», — думает Антон, сжимая посильнее рукоять топора, чтобы отвлечься.   — Арсений, — не открывая глаз, тихо говорит он, — не искушай меня, я так отрублю себе что-нибудь.   Тот догоняет шутку и заливисто смеется.   — Козел какой, а. Вы посмотрите на этого дровосекса, — качает Арсений головой и цокает так, что краска вспыхивает на щеках сама. — А ну отдавай оружие, маленький извращенец.   Он даже легонько хлопает его по бедру, как будто бы шлепает, и Антон прикусывает губу от смущения и неожиданности. Летний лагерь «Сосновый бор» в голове стыдливо прячется за деревьями.   — Хотя я, кстати, мог бы, — бросает Арсений между делом, встает пошире и сильно ударяет по неудачному полену.   Оно раскалывается сразу же.     

***

    Они не отлипают друг от друга весь остаток дня, саботируя любое дело. Арсений решает навести порядок и проверить снаряжение — Антон путается под ногами, отвлекает и хихикает. Антон наведывается к Славе на берег, чтобы посмотреть на его рисунки — Арсений брызгает в него ледяной водой, и в итоге они оба с позором бегут от рассерженного Славы обратно к костру.    Антон, устав уже смеяться, просит у Димы аптечку и идет в палатку мазать почти зажившие ноги, и Арсений снова увязывается за ним.    В итоге Антон, беспомощно распластанный по коврику, пытается дышать и не взорваться, потому что его жестокий мучитель залезает ладонями под футболку, шарится там и целуется так сладко и тягуче, что он не знает, куда ему деться.    Не хочется ничего запачкать жирной мазью, не хочется обнаружить стояк, оттягивающий трусы, хотя Арсений уже пару раз задел его бедром, так что какие теперь секреты?   Он вздыхает резко, выгибается, подставляя шею под касания, гладит его волосы, проводит нежно пальцами за ухом и тихонечко стонет.    Шевелиться нельзя — он без штанов, мазь еще не высохла, а сбоку в опасной близости лежит их единственный спальник, который нужно беречь, как зеницу ока. Пятна ему, конечно, не помешают, но расстраивать Арсения не хочется.    Тот дышит ему в шею, прихватывает губами мочку и, усмехнувшись в самое ухо, осторожно сдвигает замершую на Антоновой груди руку — всего на сантиметр — чтобы коснуться подушечкой пальца напряженного соска.   Антон снова стонет, не разжимая губ, чтобы звук был потише и дергается непроизвольно, изо всех сил удерживая себя от соблазна поправить рукой член.   — Сорри, — выдыхает Арсений, — но не сорри. Ты — охуенный, ты же знаешь, да? Невозможно перестать тебя касаться. Просто кошмар.    Антон сглатывает сухим горлом вязкую слюну. Низкий шепот распаляет, срывает крышу — таких мужчин мало, завораживающе сильных, уверенных, но без неприятного оттенка доминирования. Нежных, страстных, обожающих тебя, но не подавляющих.    Нет, таких мужчин не мало. Такой мужчина — один.    Антон тянется за поцелуем, разворачивается, наплевав и на мазь, и на то, что теперь степень его возбуждения можно оценить слишком легко — он потирается о чужое бедро, ползет руками на спину, сжимает пальцы.    Арсений делает многозначительный хмык в поцелуй, переносит руки пониже и касается голой поясницы так, что Антон вздрагивает. Вместо того, чтобы продвинуться ниже, он снова проводит по открытой коже, самыми кончиками пальцев, и Антон дергается снова.   — Ах ты, — выдавливает он между вдохами.   — Прекратить?   — Нет!   Антон утыкается губами в шею, дышит, чувствует, как легкими прикосновениями арсеньевские руки блуждают прямо рядом с резинкой белья.    Антон устраивал вещи куда развратнее, поэтому удивительно, что его так колбасит от невинных касаний. Еще пара минут — и остановиться будет очень сложно, но Антон понятия не имеет, как трахаться в тесной палатке, чтобы никто тебя не спалил.   А Арсений продолжает гладить его поясницу, невесомо царапкает ногтями, вызывая мурашки размером с коней.   — Я буду стонать, — заявляет он, — серьезно, прямо вот щас и начну.   — Это ты так меня пугаешь? — Арсений переводит руку на бок и скользит по бедру, позволяя пальцам очерчивать ягодицу.   Антон кусает губы. А потом, зажмурившись, подается вперед и сам заскальзывает в его ладонь половинкой. Арсений не сжимает пальцы, просто держит руку на его заднице и победно ахает.    Просканировав внутренние ощущения, Антон приходит к выводу, что ему конец. Уже сейчас конец, что уж говорить о том, что могло бы быть дальше.   — Все-таки прекратить, да? — догадывается Арсений. — Понимаю.    — Прости.   — Да ты чего, — он подпирает голову ладонью, — я же не пубертатный подросток. И вообще — это меня заносит, так что, скорее, ты меня прости.   — Мне все очень нравится, — отвечает Антон, показательно потираясь твердым о бедро еще раз, — и ты если не шаман, то все равно нахрен волшебник, потому что меня тоже, честно говоря, заносит.   — Но притормозим?   — Да. Просто как-то…   — У костра нас не слышно, если что, — Арсений кивает назад, где за пологом палатки слышны голоса и блики красного.   — Да дело не в этом, просто я вдруг подумал, что палатка это не очень, знаешь, романтичное место для… поцелуев. Вроде думаешь — классно, а фонарик включить нельзя — увидят, стонать тоже нельзя…   — Стонать от поцелуев? — издевается Арсений.   — Да. И вообще — запачкаешь спальник, холодно, места мало, переодеваться еще потом, потому что весь вспотеешь, колени будут болеть...   — Какие активные у тебя поцелуи.   — Да блин, — Антон тыкает его в бок, больше чтобы потрогать, — мы это не обсуждали, но…   — Мы вообще еще ничего не обсуждали, — кивает Арсений.   — Да. Но я бы хотел чего-то вроде таких… активных поцелуев.   — М-м, — Арсений склоняет голову набок и улыбается, — и все еще не пообсуждаем?   — Если тебе захочется, будем обсуждать прямо в процессе. Но я надеюсь, что у меня будет в этот момент занят рот.   Если бы Антон знал, что Арсений способен вот так потемнеть глазами, он бы выдал что-то подобное еще вчера.   — Я найду нам место для поцелуев, — говорит он и зажмуривается, видимо, тоже переживая прилив крови кое-куда, — но один попросил бы у тебя прямо сейчас. Контрольный. Чисто убедиться, что палатка не слишком подходит.   Антон тянется к нему еще в начале последней фразы.   К костру они выходят взлохмаченные и хихикают, как подростки, весь ужин. Сережа, глядя на них, хмыкает себе в бороду, стараясь не показывать вида, и в целом они, можно сказать, почти не палятся.   Укладываясь на родном уже плече, Антон вдруг вспоминает про странный сон с цветными пятнами, не снившийся ему уже пару дней, но сказать Арсению не успевает — тот так нежно перебирает его волосы на затылке, что это убаюкивает быстрее любого снотворного.   Ночь проходит легко и без сновидений.