Шамани меня

— И ты, конечно, уже проснулся, — бормочет Антон, когда солнце, начавшее пригревать полог палатки, беспардонно будит его с утра, — или вообще не спал.   — Спал, — Арсений говорит хрипло, низко, очень по-домашнему, но все равно кажется, что он врет и нифига не поспал опять, — а потом смотрел, как ты спишь.   — Маньяк.   — Конечно. А еще шаман, ковбой и Леголас. Кем еще ты меня называл?   — Козел.   — Да, и козел тоже. Как я мог забыть, мистер Водитель Свиньи.   — Не трогай моего коня, — шутливо бурчит Антон.   — М-м, ты так его называешь? — Арсений тянется рукой куда-то вниз под спальник.   — А-арс, — возмущенно тянет Антон, и рука перестает ползти.   Антон теперь думает, что зря его тормознул — внизу и без того тяжелеет. Наверное, с Арсением так будет всегда.    — Выспался, не мерз?   — Не-а, — Антон разворачивается, обнимает его руками, зарывается носом в складки куртки, пролезшей как-то между ними, — не сбегай еще минуту, пожалуйста, так кайфово лежим.   — Не собирался.   Антон открывает один глаз.   — И шаолинь свой не пойдешь делать?   — Это дыхательная гимнастика, Антон.   — Ну я и говорю. Не пойдешь разве?   — Нет, — просто говорит Арсений, — тоже хочу поваляться. Никакого отдыха в этом походе.   Антон прикрывает блаженно глаз, когда его прижимают посильнее и думает, что отдыха действительно нет, а счастье — очень даже. В этом смысле такой поход бы даже Гоша одобрил, скорее всего.   Утро сегодня классное — солнечное, но не слишком. Облака, похожие на вату, медленно плывут где-то наверху, подсвеченный лучами лес приветливо машет кронами. До завтрака Антон добирается позже всех, залипнув у ручья с зубной щеткой — там действительно оказывается очень красиво. Так, как и должно было быть на Алтае с самого начала. Оно так и было, конечно — просто Антон не умел смотреть.   У костра Арсений протягивает ему его же собственную миску с завтраком и заботливо вложенной в кашу ложкой. Судя по количеству сухофруктов, он отжал порцию у кого-то другого или стащил из запасов еще один пакет. Антон смотрит на изюм с курагой и думает, что ничего дороже сегодняшней каши он в своей жизни не ел. И дело не в изюме, конечно.   — Так, Диман, а скажи, куда идти смотреть петроглифы? — передав миску, Арсений кивает в сторону, откуда они вчера пришли. — Я помню, они вроде были где-то там, но не уверен.   — Че за петроглифы? — хмурится Антон.   — Наскальная живопись.   — Да зачем тебе, — отмахивается Дима, — их рисуют все подряд, я, вон, пойду тебе у ручья щас наклепаю, если очень хочется. Шизотерики набегут потом, капище вокруг замутят, — он косится на напрягшегося Макса, — без обид.   — А я при чем? — парирует Макс. — Я не шизотерик, я практик.   — Так, цыц, — отрезает Сережа, — ты, Диман, тоже думай. Сам провоцируешь, а потом у меня инструкторы алконавтов с елок снимают. Аварийные ситуации нам зачем? Нарисуй, вон, действительно, прям на той скале, — он кивает подбородком в сторону большого скального выступа, — в безопасном месте. Чтобы никаких тебе обвалов и пропастей. Я тебе даже ленточек выдам для повязывания.   — Страшные вы люди, — не сдерживается Антон, — а я бы, вот поверил, желание пошел загадывать.   — Так загадывай, Антонио, — Сережа поспешно жует и продолжает, — где хочешь. Не место же важно, а что у тебя внутри! — он пихает Диму в бок локтем легонько. — Ну что, нарисуешь? Я осеннюю пешку сюда поведу, как раз рисунок состарится, покажу как древний, а?   — Нет, — бурчит Дима, — мы все еще в священных землях, ничего я рисовать не буду!   — Больше, — Сережа усмехается, — правильно говорить — «больше не буду».   — Эй! Ничего я не рисовал! — возмущается Дима.   У него руки заняты, так что он просто рассерженно на него глядит.   — Гуляйте, короче, куда хотите, Арс, нету здесь поблизости ничего. А петроглифы все — Димкины каракули, — он хохочет, уворачиваясь.   И такими они сейчас выглядят легкомысленными, что Антон даже задумывается на секунду: чтобы суровый старший гид-проводник и язвительный коневод вели себя как школьники — это где видано вообще?   Макс, отставив тарелку, поднимает на Антона взгляд.   — А вы куда пойдете, за ручей?   — Н-не знаю, — неуверенно отвечает он. Не хочется, чтобы Макс за ними увязался, — наверное?   — За ручей, — добавляет Арсений, — и раз уж петроглифы недоступны, — он поворачивается вполоборота, — Антон сказал, что никогда не видел болото, так что мы пойдем его искать.   «Чего? Какое болото?» — хочется возмутиться Антону. И только через секунд пять до него доходит, что это всего навсего изящный способ слить нежеланных попутчиков.   — Да-да, — кивает он головой, как болванчик. Даже слишком активно. — Очень люблю болота! Обожаю!   А самого внутри передергивает от мысли, что, если Макс не отстанет, им же правда придется туда идти.   С другой стороны, с Арсением — куда угодно. Даже в болото.   — Я тогда по этой стороне пошарюсь, — кивает Макс, и у Антона отлегает от сердца, — ритуал хочу провести нормально, а то эта смена маршрута, до Шаман-горы мы не дошли… Ну короче. Слав, ты не хочешь?   Слава качает головой.   — Я что-то задолбался, — говорит он, — домой позвоню, поваляюсь. Нафиг эти ваши активности!    

***

    Антона не покидает ощущение, что все всё знают, хотя это, конечно, не так. Он будто ощущает на себе пристальное внимание, когда моет миску, когда идет в палатку за последней пачкой влажных салфеток…   Кроме салфеток у него ничего нет, и они не договаривались, но почему-то Антону кажется, что нужно взять. Чисто на всякий случай.   — Я тут подумал, — говорит Арсений, пока они бредут по лесу, отыскав неприметную тропинку с другой стороны ручья, — что Слава больше всех похож на шамана.   — Да ладно! Ты же сам говорил, что нет никаких шаманов. Я, вот, тоже теперь думаю, что их нет.   — А ты его последние рисунки видел?    Антон качает головой.   — Вот именно! И никто не видел, начиная с перевала — как раз когда мы вошли куда?   — В священные земли, — нехотя подбивает Антон, — и что с того? Такими темпами и Сережа может быть шаманом, потому что они с Димой друзья. А откуда бы Дима узнал про Славу? Такой информацией не разбрасываются.   — Если бы Сережа был шаманом, я бы знал, — Арсений качает головой, придерживая по пути ветку. — Мы довольно близки, чтобы он это скрывал, да и как такое скроешь?   — Но если шаман Слава, то как Дима об этом узнал? — повторяет Антон.   — Не знаю. Увидел, как тот камлает. Попросил о помощи. Или он сам шаман.   — Вот это более вероятно, конечно. Если бы шаманы в принципе существовали, — подытоживает Антон.   Арсений останавливается прямо посередине тропы.   — Нет, я ушам своим не верю. Ты реально что-то слишком быстро переобулся, мистер «Ах, Арс, ты маг, волшебник и шаман, признавайся, как давно тебе семнадцать», — кривляется он, ужасающе точно изображая офигевшую Беллу.   Он снова так ярко перевоплощается, что это уже система, а не череда случайностей. Что-то магическое в Арсении есть, и это невозможно скрыть. Так что скептик внутри Антона почти готов сдаться.    — Кстати, а сколько тебе лет? — пытается он сменить тему.   Тот только смеется, запрокинув голову, и выдыхает.   — Ты просто злишься, — Арсений продолжает путь, — что не можешь разгадать загадку.    Антон только качает отрицательно головой, но чисто чтобы тот не возгордился, что видит его насквозь.   — Кажется, нам сюда.   Арсений сворачивает на тропинке налево, уводя их глубже в лес. Они и так уже переправились через ручей, чтобы сюда попасть, и такое стремительное погружение в дикую природу начинает Антона беспокоить. Одно дело — ехать по тропе на конях, другое — идти в поход внутри похода. Двойной экстрим, получается.   — Ты знаешь, куда мы идем?    — Я уверен, что здесь должны быть петроглифы. И тропа не выглядит звериной, так что…   — Сумасшедший.   — А ты, кстати, знаешь, что шаманов всегда считают психами? И странными. Так что я совсем не удивлюсь, если шаманом в итоге окажется Макс.   — Или никто, — кивает Антон.   — Или ты! Вон, смотри, ворон твой летит опять.   Антон встает рядом, следит за рукой. Наверху, на склоне горы, действительно кто-то кружится, но отсюда не разобрать, ворон или нет.   — Это знак, — весело подмигивает Арсений, — духи показывают, что нам — туда, — он тычет пальцем вверх и бодро увлекает за собой Антона — по тропе, явно забирающей влево к горе.   — Целоваться можно и здесь, — с надеждой говорит Антон.   — О, нет, атеистам поцелуи положены только на высоте двух тысяч метров!   Через минут двадцать оказывается, что тропа действительно ведет наверх, к скальному выступу, который снизу выглядит совершенно неприступно, но Арсений заявляет, что сейчас они срежут через лес.   Антон думает, что надо было бы взять с собой воды. Арсений, вот, догадался утащить пару пакетов из обеденного сухого пайка, завернул все в куртку и хитро повязал вокруг плеч, а Антон даже не подумал, что им, возможно, придется долго идти.   — Я же говорил — птица! Видишь?   — Вижу, только это не ворон, — Антон радуется очередной остановке, потому что из них двоих на ты с физическими нагрузками только Арсений. — Может, это твой «редкий, но безумно красивый сокол-балобан»?   — Для него низковато, — разочарованно вздыхает этот невозможный человек, и сразу поигрывает бровями: — Но пойдем проверим, может, там у него магическое гнездо?   — Может быть, это ворон — шаман, ага, — устало говорит Антон, — или кто-то из наших превращается в ворона… Или это кто-то другой превращается в ворона…   — Прикинь, вампиры, которые живут на Алтае, обращаются в воронов вместо летучих мышей.   — Серьезно? — Антон поднимает брови.   — Ты дурак? — Арсений смеется, подавая ему руку на очередном тяжелом подъеме. — Вампиров не существует.   — Шаманов тоже, — ворчит Антон, стараясь справиться с сыпухой, по которой они ползут.   — Однако капища у них есть, — уверенно говорит Арсений, первым выбираясь на открытый участок наверху.   Впереди открывается вид на нечто и правда похожее на капище на вершине горы. Удобно очерченные камни сами собой будто бы складываются в неприметную лестницу, серпантином уходящую еще немного наверх.   — Если там гнездо твоих соколов и они нас сожрут…   Арсений только смеется и устремляется вперед.   Оказавшись на самом верху, Антон не сразу соображает, где они находятся.    С десяток мелких кривоватых сосенок обрамляют вершинную площадку — довольно ровную, будто специально очищенную даже или вообще выдолбленную, потому что с одной ее стороны большая скала почти вертикально поднимается еще метров на пять.   Кроме этой стены и огромного валуна в центре, уложенного сюда великаном, не иначе, на площадке больше ничего нет. На первый взгляд.   — Это что такое? — шепотом спрашивает Антон, потому что говорить в голос сейчас очень страшно. Воздух будто бы наэлектризован, хотя на небе плывут легкомысленные облачка и вовсю светит солнце.    У подножия стены неровной кучей лежат гладко окатанные камни, похожие на гигантскую гальку. Будто бы всегда тут и были. Но Антону не дает покоя их чужеродность — если камни не отсюда, то зачем тащить такую тяжесть наверх по неудобной тропе?   — Смотри, — Арсений кивает на стену, — мы нашли петроглифы.   На скале и правда есть рисунки, выдолбленные тонкими линиями. Антон узнает едва заметных лошадей, всадников, очертания гор.   — Или Дима рисовал. Это капище? Как оно у вас называется?    — У нас? — Арсений улыбается. — Я не шаман, но это точно не место для обрядов. Ни дерева с ленточками, ни монет, ни украшений. Только стена и, вон, — Арсений кивает на огромный валун в центре площадки.   — Алтарь для жертвоприношений.   — Столик для пикника, Антон, — фыркает Арсений и решительно снимает с себя куртку-рюкзак. — Чаю хочешь?   Антон удивляется второй раз.   — У тебя все это время была вода?   — Чай. Налил после завтрака, — он протягивает свой термос, вынутый из сложенной куртки.   Еще там оказываются кофта, пакетик с соленой соломкой, пачка пряников — вот что он упер из общих продуктов — и маленькая шоколадка.   — Берег для особого случая, — чуть смущается Арсений.   — Это какого? — Антон присаживается рядом на один из уступов валуна, который, по сути, тоже кусок скалы, только странной формы.   Арсений открывает пачку с соломкой и прячет лицо под козырьком. Он и правда смутился.    — Ну там, мало ли если кто-то будет сознание терять.   — Так я же терял уже, на перевале! Где была тогда шоколадка? — в шутку возмущается Антон, наблюдая с удовольствием, что на Арсения это как-то странно действует.   — Так просто доставка припозднилась. Знаете ли, безлюдные места, а курьеры наши не в лучшей спортивной форме…    Он что-то еще разгоняет, пока находит место для куртки, делает глоток из термоса, оглядывается вокруг.    Кажется, комментирует вид — все-таки они на вершине горы, и он наверняка безумно красивый, но Антон не смотрит.   Потому что Арсений красивее любых видов. И ценнее всех иероглифов, петроглифов и черт знает что там еще придумает человечество — Арсений все равно будет красивее. Он щурится на солнце, жует шоколадку, рассказывает что-то про музеи, про древнюю принцессу, захоронение которой нашли на соседнем плато, про то, как интересно про эти горы могли бы рассказать геологи.   Но у Антона пульс стучит в ушах, он слушает вполуха, любуясь вовсе не видом. Солнце скрывают облака, но свет льется все равно очень киношный, молочно-белый, такой, что совсем не видно теней.   Магический.   А сам Антон чувствует себя не собой — кем-то легким, тоже очень светлым. Кем-то классным, кем тоже мог бы заинтересоваться такой, как Арсений.   — Вот там я и научился этой гимнастике, — заканчивает тот мысль, начало которой залипающий Антон, конечно, не уловил.   — Шаолиньской, — ляпает Антон, потому что в голове одно только «Ы-ы-ы, Арсений, о-а-о-а!».   — Это дыхательная гимнастика. Для голоса.   — Вот почему у тебя голос такой, — влюбленно тянет Антон.   — Какой?   — Красивый. Ты вообще весь — красивый.   Арсений морщится, как лис.   — Да! — Антон разворачивается к нему всем телом, едва не снося импровизированный столик. — И только попробуй сказать, что это не так — укушу.   — М-м, — улыбается тот, мгновенно перескакивая из неловкости во что-то очень игривое, — мне кажется, я совсем не красивый. Вот точно. Ни капельки не красивый, даже моя восхитительная кепка некрасивая.   Антон смотрит на него секунду, ловя себя на том, что ему тоже неловко. Как будто бы они снова вожатые в лагере, забравшиеся в какую-нибудь секретную хижину в лесу, где впервые остались наедине.   Очень волнительно.   Он тянется к кепке, осторожно снимает ее с чужой головы и разворачивает, тут же надевая обратно, но только козырьком назад.   Арсений коротко усмехается, в два движения заворачивает в куртку открытую пачку с соломкой, отставляет назад, за камень, а потом, развернувшись, медленно подсаживается ближе.   Так медленно, как крадется по джунглям пума. Так медленно, как один вожатый подходил бы к другому под какой-нибудь самой старой сосной в сосновом бору. Как если бы у них было свидание.   До Антона вдруг доходит — но это ведь и есть свидание! Шоколад, заботливо захваченная вторая кофта, чай в термосе…   — Боже, — ахает он и врезается в губы напротив.   Сразу же жарко, отчаянно, как будто бы главный лагерный директор застукает их вне корпуса в ночное время, как будто бы весь мир через минуту закончится и козырек кепки опять повернется вперед, запрещая целовать Арсения.   Невероятного, замечательного Арсения.   Который отвечает так же активно, не открывая глаз, не упуская возможности обнимать его обеими руками, гладить по плечам, по спине, сжимать талию и дышать все тяжелее, даром что дыхательный гимнаст.   Никогда особо не любивший поцелуи с языком Антон с таким кайфом сейчас вылизывает чужой рот, что со стороны это может выглядеть просто ужасно, но плевать. Потому что это сладко, упруго и настолько уместно, что хочется никогда не останавливаться.   Будто бы у него все это время был во рту магнит с неправильным полюсом, который отталкивался ото всех губ, кроме этих.    — Кто-то обещал кусаться, — шепчет Арсений, отстранившись всего на пару сантиметров, но этого достаточно, чтобы увидеть, как сильно у него раскраснелись губы, как хитро смотрят яркие глаза.   Антон бы предпочел ничего не видеть, потому что его возбуждает любая деталь сейчас. Невозможно!   Он ныряет в шею, притворяется, что сейчас укусит, но только мажет губами вместо этого, чувствуя, как смех Арсения отдается прямо в его груди — так близко они уже друг к другу.   Он целует и целует кожу, смещаясь вдоль ворота футболки, вдыхает запах — удивительно приятный, что-то хвойное, свежее, как утренний ветер, и немного дымное, костровое. А еще так пахнет человек, который тебе идеально подходит — Антон читал про то, что совместимые феромоны притягательны, даже если ты вспотел.   Он проводит языком от ключицы к уху, притирается, как кот и почти что мурчит. Как здорово, что Арсений, похоже, тоже любит прелюдии — его явно все это заводит; другой бы на его месте давно уже Антона перевернул и трахнул. Хотя на это Антон тоже сегодня надеется.   И намерения у них вполне совпадают, потому что одна из ладоней Арсения уже сползает значительно ниже поясницы, так что Антон просто встает с места и увлекает его на ту сторону валуна, где край повыше.   И вот туда-то его и впечатывают.   Арсений врезается в его губы с низким мычанием, а потом, отстранившись, снимает кепку и бросает ее куда-то в сторону упавшей с валуна куртки.   Одной рукой прижимает Антона к камню, второй прихватывает бедро, и смотрит так жадно, что впору ощутить себя жертвенной овцой, которую сейчас на этом камне как раз и…   — Арс, боже!   Антон подставляет шею под поцелуи такой силы, что кажется, его и правда сожрут. Охуенно! Идеально! Арсений лезет рукой под футболку ровно тогда, когда этого хочется, будто бы читает мысли, или просто Антон настолько себя не сдерживает, что по нему видно все.   «Чистый лист», — сказал тогда Арсений и был, конечно, прав.   Добравшись обеими руками до чужих охренительных ягодиц, он вжимает Арсения в себя, чувствуя бедром горячее и твердое. Антон стонет, не стесняясь, прямо в голос, перекрикивая шум в собственных ушах.   Пульс стучит так сильно, будто гудят барабаны, будто где-то горит в ночи костер, вокруг которого можно плясать под эти барабаны, впасть в наполненный волшебной энергией транс.   В глазах плывет, когда Антон ведет ладонью по спине под футболкой, прослеживает упругие мышцы, чуть влажную от испарины кожу.   Несдержанный вдох сам вылетает из его горла, когда тот осторожно опускает руку ему на пах.   — Торможу? — хрипит Арсений, прерывисто целуя мокрые и уже уставшие от постоянных движений губы.   Руку не убирает и ничего вообще не делает, переживая за границы взаимодействия, так что Антону приходится самому толкаться прямо в раскрытую ладонь.   — Тормозишь, — требовательно ноет он.   Тот понятливо улыбается и смыкает пальцы, очерчивая через ткань член и потираясь своим о бедро.   А потом смещается вбок, дав возможность Антону опереться нормально о валун, и ныряет пальцами под резинку штанов. Храни Бог мягкие треники без застежек.   — Бо-оже, — снова стонет Антон, и почти что хочет откинуться головой назад, но его ловит Арсений второй рукой, не давая удариться об камень.   — Не молчи, если хочется, — шепчет он в ухо, — никого не потревожишь.   — Только сорву Максу ритуал.   — Ты о нем сейчас думаешь? — Арсений изгибает бровь, вытаскивает Антонов член из штанов и проводит ладонью по всей длине.   Антон ахает в голос, и тот следит за каждым движением его губ. Быть таким искренним и таким… на виду никогда раньше не приходилось.    Барабаны в голове набирают скорость.   Арсений прижимается сбоку, шумно дышит, скользит по члену ладонью, так приятно и так мокро, что даже хочется посмотреть — это он так сильно течет, или Арсений умудрился что-то придумать?   Но поток возбуждения захватывает, барабаны звучат, живот скручивает водоворотом, и Антон зажмуривается, чтобы не поддаться порыву нырнуть в нарастающее удовольствие с головой.   — Арс!   — Мм? — он целует его в висок, не останавливается, кружит пальцами вокруг головки, поддевает уздечку, заставляя его дернуться вместе с членом.   — Хочу тебя, — выдыхает Антон.   — Я ви-ижу, — ухмылку не видно, но можно почувствовать щекой и краем челюсти, — и это отвал башки.   — Нет, — усилием воли Антон хватается за его запястье, прося остановиться, и только тогда получается открыть глаза, — я тебя хочу. Секс.   — Здесь? Сейчас?   — Да. Прямо тут, на этом ебучем камне, разложи меня, как овечку, Арс, я больше просто не могу, — тараторит Антон, выскальзывает из руки, разворачивается и напирает на не ожидавшего такой прыти Арсения. — Мне пофиг, любые варианты, которые подходят. Если ты скажешь, что забыл в палатке презики, я готов за ними бежать без штанов.   Он притирается ближе, шарится рукой в районе Арсовой ширинки, заставляя его тоже судорожно вздохнуть. Он в плотных штанах, и ему явно совсем неудобно, но Антону хуже! Антону невыносимо!   — Презиков нет, — выдыхает Арсений, — точнее…   — Плевать.   — Не плевать.   Антон отстраняется от поцелуя, чтобы перевести дух и нормально поговорить.   — Ладно, я понимаю, — прочистив горло, начинает он, — это неправильно, незащищенно и небезопасно, да, хотя я точно не болею ничем и, ну, готов, насколько в этих условиях вообще можно быть…    — Дело не в этом, — останавливает его Арсений, совершенно не помогающий тем, что водит бездумно ладонями по его бедрам, — и презики есть на самом деле — ну, один в аптечке в лагере.    — Тогда потому что…    — Нет, и не в этом тоже. Я бы тебя всего облизал бы, — уверенно говорит Арсений, и от этого торкает так, как от залпом выпитого чего-нибудь покрепче чая, — даже если бы ты протестующе кричал, что не был в душе неделю.   — Арс…   Этот сумасшедший придвигается ближе, чтобы сказать в самые губы:   — Да-да, я бы даже слушать не стал, целовал бы тебя, каждый сантиметр, потому что ты охуенный, и это ты, ты вообще…    Антон сглатывает, искренне взбудораженный этим напором, и видит, как у того расширяются зрачки.   — Ого, — Арсений закусывает губу, щурясь хитро и убийственно горячо.   И ничего больше не делает.   — Арс, — Антон перемещает его ладони к себе на ягодицы и вжимается голым членом в закрытую ширинку, морщась немного от неприятного трения, — ну Арс! Давай, а?   — Дурачина, ты завтра на коня не залезешь.   — Залезу.   — Но не поедешь. Ты охуеешь!   — Это не первый мой раз, — возмущается Антон.   — Завтра скажешь спасибо.   Это почти что обидно, Антон морщит лоб и судорожно придумывает, что еще можно было бы выдать за аргумент. Кажется, у Арсения была одна интересная реакция.   — Я хочу твой член, — прямо говорит Антон, хотя самому неловко. — Хочу тебя всего, но член — особенно, — он тянется рукой вниз, находит ширинку, — в себе! Пофиг как, но трахни меня, Арс. Я больше не могу!   Это срабатывает. Арсений вздрагивает, шумно втягивает воздух через нос.   — Хорошо, — серьезно говорит он, глядя прямо в глаза.   По ощущениям, он заключает сделку с дьяволом — так сейчас много черноты в обычно светлых глазах.   — Прошу тебя, — нелепо шепчет Антон, чувствуя, каким твердым становится член под рукой.   Арсений разворачивает его лицом к камню, мягко просит поставить на него ладони и развести ноги чуть шире плеч.   Неясно, что он задумал, но гадать не хочется, потому что спустя секунду он прижимается со спины, выцеловывает шею, тянется руками к соскучившемуся по прикосновениям члену.   — С ума меня сводишь, — шепчет за ухом реально как демон, и барабаны в голове Антона начинают стучать снова, — невозможный, — Арсений целует уже с другой стороны, — Горячий, пиздец. Красивый.   Как он оказывается без штанов и белья, Антон не запоминает, все сливается в калейдоскоп вспышек и стонов, когда Арсений просит его наклониться ниже, массирует и разводит ягодицы, гладит по бедрам снизу вверх ногтями, заставляя изнывать от тягучего ожидания.   Громко жужжит молния на его штанах, от чего Антон инстинктивно прогибается в пояснице, как кошка, заранее подставляясь.   В целом секс он всегда любил, но настолько жаждать чужой член — вот такое с ним впервые. И дело не в ощущениях, конечно. Просто хочется единения, хочется себе Арсения заполучить, заграбастать, хочется, чтобы он был в нем, а они вместе — в этом процессе, в этом пьянящем трансе. Вдвоем.   Арсений дразнится, водит членом по голым ягодицам, шлепает сверху по ложбинке, тыкается секундно во вход.   Антон стонет, подается назад так резко, как может, но его останавливают.   — Да блять!   — Тихо, тихо, — негромко смеется Арсений, — сумасшедший. Сейчас…   А дальше происходит нечто совершенно удивительное.    Антон, по сути, стоя в наклоне с опорой на камень, ощущает, как горячее и твердое ложится осторожно между ног, упираясь куда-то под яйца, и сильная рука перехватывает его поперек груди.   Надо было снять чертову футболку!   Арсений начинает двигаться снаружи, больше обозначая толчки, чем реально что-то делая, приседает мягко, чтобы головкой члена продавливать то местечко, которое обычно массируют костяшками пальцев. И Антону обычно такое тоже вполне заходит, но то, как это ощущается сейчас...   — Закрой глаза, — хрипло шепчет Арсений сзади, прихватывая второй рукой его бесстыдно текущий член, — представь, что я внутри. Что я медленно вхожу до самого конца, до упора…   Антон стонет, распрямляется, закидывает руки вверх и назад, давая возможность арсеньевским пальцам нырнуть под футболку и трогать соски, такие сейчас чувствительные.   Снять бы ее все-таки к чертовой матери, но есть в этом полуодетом состоянии тоже что-то интересное.    Он полуголый, его трахают на вершине горы, а вокруг только ненаселенная тайга и всякие птицы. За спиной скала с какими-то древними рисунками, в шею целует лучший человек на земле. Так что плевать на футболку.   — Ты такой горяченный, — говорит Арсений в другое ухо, что само по себе сводит с ума, а вместе со всеми прикосновениями так вообще, — самый, самый лучший. Не хочу выходить из тебя, не могу удержаться…   Он убирает руки, проводит по бокам, неудобно прихватывает за задницу, и Антон понятливо двигается ближе к камню, давая больше пространства.   — Бля-ать, — ругается Арсений, хватаясь обеими руками за половинки. Член его дергается, выскальзывает вверх, мазнув головкой по всей промежности, и Антон стонет еще раз.   Арсений рычит, трется членом, забирается руками под футболку на спине, проводит с нажимом:   — Я тебя обожаю!   И снова направляет член туда же, под яйца, где стало без него даже холодно, а после обнимает Антона крепче, хватается за член ладонью, сплюнув на нее, и не сдерживает себя больше.   Двигается ритмично и коротко, не трется, поскольку даже межбедренный секс в таких условиях им не светит, но так ловко толкается, говорит что-то на ухо, гладит, что все это вместе вводит Антона во все большее безумие. Темп его движений неизвестно как синхронизируется с барабанами в голове, и есть в этом всем нечто мистическое, сакральное.   Голос Арсения звучит гулко, низко, смешивается с шумом в ушах, превращаясь в горловое пение, в рычание пумы, в завывание ветра на огромном горном плато.   Полуоткрытыми глазами Антон видит небо, облака и зеленое море леса, огромное, бескрайнее и прекрасное, как любовь.   Как самая главная сила и самая главная слабость — и есть в этом особое великолепие, в их сочетании, в их контрасте. В том, как Арсений нежно, но уверенно забирает то, что отдает ему Антон, слабый перед своим желанием, но сильный в своем намерении.   Барабаны в голове ускоряют ритм, Арсений крепко сжимает его член и Антон, кончая, перестает понимать, где верх, где низ, насколько громко он сейчас кричит и что вообще происходит. Он пропадает из этого мира, как, наверное, пропадают шаманы, исчезая в других мирах.   Когда дыхание выравнивается, он обнаруживает себя там же — в объятиях тяжело дышащего Арсения.   Нащупывает ладонью уже его член, хватается, и, развернувшись, опускается на колени прямо там, где стоял.   — Не нужно…   — Хочу, — хрипит Антон, — дай.   И вбирает головку в рот.   Арсений тоже стонет, ищет опору в камне, и приходится развернуться немного, чтобы всем было удобно, и под коленом хрустит какая-то веточка, но это мелочи, не достойные внимания.   Антон замирает, забывая сначала вообще, что нужно двигаться — так хорошо член ощущается на языке, так приятно скользить губами вдоль венок, посасывать головку…   — Анто-он, — мычит сверху Арсений, и это так охренительно, что у него сейчас второй раз, блин, встанет, но, к счастью, пока что арсеньевский голос просто отрезвляет и возвращает в реальность.   Антон двигает головой, тянет вниз его штаны, хватается за мускулистые бедра, от чего стонет прямо так, с членом во рту, и сбивается с ритма, забыв сделать вдох.   Отстранившись, облизывается, и розовая мокрая головка мажет ему по губам, что тоже само по себе так круто, что схватить бы сейчас этот красивущий член рукой и похлопать себе по высунутому плашмя языку, но Антон — не жестокий, он понимает, что Арсений на грани, поэтому насаживается до конца.   Расслабляет горло, пытается пропустить совсем далеко, но тот не дает, говорит что-то там опять про сумасшествие, мычит и охает. Антон берет среднюю глубину, обхватывает-таки основание пальцами, теребит мизинцем яички и даже не думает остраняться, когда Арсений стучит ему по плечу.   Только хватается крепче и заводит глубже, чтобы почувствовать, как горячее ударяет в нёбо, как пульсирует ствол, как дергаются под второй ладонью мышцы ног.   Очень важным сейчас кажется именно это — чтобы все закончилось внутрь, по искреннему желанию, но не чтобы угодить или какую-то поставить точку, — нет. Просто так — приятнее всего. Именно так — их двое, они друг в друге, в сердце, в голове и в телах.    Антон настолько плывет, что ему кажется, что в этот момент и происходит настоящая магия. Которая вовсе не в практиках, как все время твердил Арсений, и не в ритуалах, как говорил Макс. Не принадлежит земле Диминых предков, не выходит из-под грифеля Славиного карандаша.   Магия рождается прямо здесь, между двумя людьми. Не внутри — снаружи, в пространстве между ними, и они оба ее делают. Без подготовки, без сценария, на чистой импровизации. На чистой человеческой любви.   Антон обнаруживает себя в поцелуе, почему-то слишком мокром и соленом, но не понимает, слезная это соль или еще какая-то, а может, и просто глюк.    Арсений улыбается в поцелуй и гладит его по волосам, а это куда важнее всего. Куда важнее.    

***

 

  Одевшись, кое-как приведя себя в порядок и уничтожив пачку как раз пригодившихся влажных салфеток, они допивают чай и садятся на расстеленную на земле куртку, удобно привалившись к нагретому солнцем камню спиной.   Антон сам лезет под его руку, ложится головой на плечо, сползая ниже. И это тоже — впервые, когда прямо хочется побыть в объятиях, а не бежать или выпроваживать ночного визитера, после секса с которым, даже очень хорошего, еще долго жжется внутри ощущение, что пустота так и не заполнилась.    С Арсением такого нет. С Арсением нет ничего привычного, и в то же время все, что есть сейчас у них с Арсением — привычно донельзя.   Может, про это говорил как-то Гоша, что в настоящих нормальных отношениях тебя не колбасит — тебе, наоборот, радостно и спокойно. Были бы еще эти отношения не простым курортным романом…   — Ты как, нормально? — спрашивает Арсений, чуть поглаживая пальцами его плечо.   — Я в ахуе, — выдыхает он, — в хорошем смысле. У меня будто был секс, но его не было. Но он был.   — Секс Шредингера.   — Ага. Как ты это сделал вообще?    — Ручками, — фырчит Арсений. — Летайте нашими авиалиниями.   — В сказочное Шамани.   Антон разворачивается и легонько кусает его куда дотягивается.   — Все-таки укусил, — притворно ахает Арсений. — Буду надеяться, что ты не игуана, которая потом ходит за своим человеком и ждет, когда он умрет.   — Это ты из нас двоих вампир — тебе же сто раз по семнадцать, — парирует Антон, а у самого на душе скребут кошки.   «Своим человеком» звучит так остро, желанно и абсолютно недостижимо. Нужно, наверное, быть игуаной, чтобы встречаться с таким, как Арсений.    — А ты как? — спрашивает Антон, и хорошо, что не видно сейчас его тревожного лица.    Если выяснится, что Арсению еще и не понравилось — он сам станет жертвой своей собственной внутренней игуаны. И ждать не придется.   — О-ху-ительно! — говорит тот так громко, что звук проникает в уши будто бы прямо из груди. — Очень, очень хорошо. Прямо редко хорошо, исключительно и мощно.   Антон трется головой о его грудь, как кот.   — Я рад. Меня так что-то размазало.    — Угу, — расслабленно мурчит большая пума Арсений, — никуда не пойдем, так посидим?   — Так посидим, — вторит Антон, укладываясь чуть удобнее, чтобы было видно небо.   Облака плывут ровными рядами, как огромный хоровод или парад, и сердце вдруг сжимается от невыносимости счастья в этом моменте.   Антон смотрит на вроде бы весьма себе посредственный вид — зеленые горы примерно такой же высоты, как та, на которой они сейчас, где-то совсем далеко — высокие снежные вершины, скрытые сейчас облаками, синее небо, солнечный желтый свет.   Ничего особенного, в общем-то, но так красиво, что хоть рыдай. Потому что важно, с кем ты разделишь этот момент. С какой еще красотой, настоящей красотой человеческой души.   Дело ведь не в том, что Арсений — красивый внешне. Да, он просто охренеть какой красавчик, но это вершина айсберга, а настоящее сокровище скрыто от посторонних глаз. Его доброта, решительность, невозмутимость, его бесконечная нежность, и само это сочетание нежности и силы — вот она, красота, от которой невозможно отвести глаз.   Ее не хочется присвоить или забрать; просто смотреть, ощущать себя таким живым — и этого достаточно. Такая красота не идеальна в том смысле, который Антон раньше всегда искал — его прошлые партнеры, вылизанные с головы до пят стереотипные искатели одноразовых контактов, в целом, были красивы, — но только эта красота — идеальна.   Просто все снимки «Нейшнл Джеографик» — взять и бросить к его ногам. И преклонить колено. Перед ним, перед величием гор Алтая, перед совершенством настоящей жизни, которую Антон так незаслуженно не замечал последние годы, закопавшись в рутине тупых и приземленных рабочих проблем.   Все ведь очень просто решается. Часть — делегировать, часть — отменить, кое-что разгрести и перестать, наконец, бежать за текучкой, высасывающей все силы.   «Да ну в жопу, — думает он, — Гоша же предлагал нанять ассистента, че я тупил?»   Большое облако заслоняет их от солнца, и Антону очень хочется быть для Арсения всегда таким облаком, помогать и присутствовать, делать все, чтобы ему было хорошо. Если бы Арсений ему позволил, конечно.   Если бы это было возможно.   Арсений — необыкновенен, как то бирюзовое озеро, и это такое счастье, такая удача, что ему выпал шанс прикоснуться к его волшебству.   «Спасибо! — думает Антон, глядя в небо и обращаясь не то к духам, не то к природе, а то и вовсе к самой матери-жизни. — Спасибо за этот дар».   Он звучит ужасно пафосно и как-то не очень здорóво, но сейчас все мозги набекрень — наконец рухнула плотина, сдерживающая эти годы все его чувства, так что Антона несет.   Так искренне, так сильно хочется сейчас творить, вот прямо сию секунду. Взять карандаш и бумагу, набрасывать, чертить и записывать, чтобы не упустить мгновение, чтобы переполненное сердце не взорвалось нахрен от любви.   — Арс, — выдыхает он, хотя понятно, что нельзя этого говорить. Да и не время сейчас для признаний, но сердце так просит, что Антон решается, — знаешь, я… Арс?   Повернув голову, он видит, что тот… спит.   Спит!   Привалившись к теплому камню, расслабленно подрагивает ресницами, мерно дышит, легко улыбается во сне.   А Антон первый раз видит его спящим. Лицо расплывается само собой, и смешная эгоистичная мысль щекочет ребра, что он сделал что-то хорошее, помог ему расслабиться и нормально поспать.   Антон снова смотрит в небо. Хочется оставить в памяти это чувство, эту любовь, такую настоящую. Заснять древнейшим фотоаппаратом на внутреннюю сторону век.   И вот так вот полежать с Арсением на теплом камне, посторожить его долгожданный сон. Хотя бы еще пять минуточек.