Шамани меня

Проводив ребят, Макс убегает к Олесе — у них еще неделя отпуска, которая теперь, походу, превратится в медовый месяц, — а Арсений с Антоном, забрав со склада свои рюкзаки, идут через всю территорию базы к загадочному домику, ключи от которого по доброте душевной Сережа в последний момент подменил, сказав, что есть идея получше. Так они попали на пару ночей в домик для вип-гостей, так сказать, за счет заведения.   Антон, конечно, про себя похихикал, что это наверняка просто чуть более просторная «ашка», но вслух говорить не стал.   Вечером база выглядит сказочно — тусклые желтые фонари почти не дают засветки, так что даже звезды на темнеющем небе уже кое-где видны. Дорожка петляет между домиков и беседок, рюкзак болтается за спиной почти неощутимой ношей, будто бы Антон стал сильнее за эти дни.    — Все-таки мне кажется, — продолжает Арсений разговор, начатый еще на складе, — что Дима просто угорает. Сережа — не шаман, а опытный походник. Ну, решения принимает правильно, выработал интуицию, которая по сути — просто быстрый анализ фактов и синтез выводов.   — Он еще на озере мне сказал, что с нами в группе идет шаман.    — Тогда почему была гроза? И ветер на перевале? — Арсений смотрит на него на ходу, и это опять так красиво, что Антон спотыкается, засмотревшись. — Шаман же должен останавливать дождь, нет?   — А это потому, что помимо настоящего шамана Сережи с нами был ты, шаман, который еще не понял, кто он. А когда два мага живут на одной земле, то концентрация силы порождает всякие катаклизмы.   Арсений косится на него с таким выразительным скепсисом, что опять хоть фоткай.   — Тебя Макс укусил?   — Я просто сошел с ума от твоей волшебной силы, — растекается в улыбке Антон, — но если подумать, то все ведь сходится! С тем фермером-молочником, где мы узнали про мост, говорил Сережа, первым ехал через «город туров» тоже он. И травки у него эти странные вместо чая — у меня, наверное, от них спина и прошла. И ты заметил, он же все время по лесу шлялся, когда Дима говорил, что спал или отдыхал в палатке?   — Я тоже шлялся по лесу, чтобы делать гимнастику, и что?   — У вас, шаманов, это принято, я гляжу, — задорно вкидывает Антон и получает щекотный тычок в бок.   — Это все равно не аргумент, — Арсений перехватывает рюкзак удобнее. — Макс тоже ходил мантры свои петь, или чем он там занимался, а Слава рисовал почти каждый день — это тебя не смущает?   — Вот Слава тоже загадочный, татухи его эти, друидские истории. Я, правда, прослушал половину, но он ведь очень мудрый чувак! И, кажется, этот, как его, эмпат. И догадался в бане, что мы что-то сделали на горе.   — По твоему лицу кто угодно бы догадался, — тепло говорит Арсений, — и эмпатом не надо быть.   На его лице ни капли смущения, только легкая озорная улыбка. Удивительный человек.   — А еще он знает все о рисовании по шаблонам, — не унимается Антон, потому что процесс генерации идей уже запущен, — а знаешь, какой еще художник и знаток шаблонов живет в Великобритании и ничего о себе не рассказывает? Бэнкси!   — Ну ты совсем уже сову на глобус натянул, — хохочет Арсений.   — А я верю! Ай белив!   — Один белив — и ты поплыв.    — Один белив, — вовремя находится Антон, протестующе поднимая кулак вверх, — и я правдив!   — И красив. А еще мы пришли.    

***

 

На отшибе общей территории, на здоровенном пустом поле, обнесенном невысоким деревянным забором, стоит большой шестиугольный дом с куполообразной крышей. Здесь много традиционных алтайских хижин такой формы, но дом перед ними — точно новодел.   — Нормальная такая «ашка».   — Скорее, «ошка», — хмыкает Арсений, отпирая дверь ключом, — круглая же.   Внутри дом тоже совсем не похож на старинное жилище — много пространства, минимализм, явно со вкусом отделанный интерьер. Вот такое Антон уже видел в скандинавских охотничьих домиках и открытых верандах на Бали.   — Справа ванная, соседняя дверь — кухня, хотя я так и не понял, почему ее отделили — был бы тогда ровный круг внутри, а не непонятно что.   — Да здесь супер!    Антон щелкает выключателем, и взгляд выхватывает полку с книгами и письменный стол слева, пару диванчиков с низким чайным столиком справа, и впереди — огромную кровать. На ней навалено столько подушек, что о минимализме не может быть и речи, несмотря на скромные тумбочки с двух сторон и маленькие лампы-ночники.    А самое главное — половина дома прямо по радиусу застеклена от пола до потолка. Так что можно лежать на кровати и смотреть на горы.   — Панорамные окна? Что за лакшери вилладж, — присвистывает Антон, бросая рюкзак где-то на пороге и подходя ближе. — Тут один такой дом?   — Хозяин базы строил для себя, — отзывается Арсений откуда-то сзади, — потом переехал. Теперь мы сдаем его как глэмпинг.   — Глэмпинг, — машинально повторяет Антон, глядя на пейзаж за стеклянной стеной — убегающая вдаль едва различимая в сумерках речка, большое пространство ровного берега, горы вдалеке. — А знаешь, я ведь сюда ехал, скорее всего, именно в глэмпинг. Возможно, даже в этот. Хотел сначала в отеле жить, но передумал.   Арсений выключает верхний свет, оставляя настольную лампу у книжной полки и, кажется, светильник где-то на кухне. Подходит сзади, обнимает со спины, оставляет невесомый поцелуй у виска.   — Знаменитый глэмпинг в селе Балбар, — тихо хмыкает он, мягко прижимаясь ближе.   — Почему Балбар? У нас же база по-другому называется. На «баранку» похоже вроде.   Арсений задумывается:   — Баранка… Барангол?    — Вроде того.    — Это вообще в другом районе.   — Да?    — Да.   — А Гоша, кажется, говорил про Барангол… А я, выходит, перепутал? — Антон поворачивает голову к Арсению, рассеянно касается его руки. — В Баранголе тоже есть глэмпинг?   — Конечно. Даже многозвездочные отели есть.   — Совсем не тот отпуск замутил, получается, — Антон закрывает рукой лицо, сдвигая немного объятия, — прикинь.   Честно говоря, Антон давно уже думает, что Гоша максимум на обзорные экскурсии на джипах гонял и реально жил в комфортном домике. Никаких лошадей и палаток. Это Антон сам уже додумал, что тот героически прошел суровые испытания алтайской тайгой, а он, небось, рилсы лежал смотрел с видом на горы все две недели.   — Мда, — тянет Антон, — интересное кино.   — И что ты, — хмыкает Арсений, разворачивая его к себе лицом и обнимая снова. Прижимается неплотно, но от этого все равно становится очень горячо, — жалеешь, что выбрал «ашку» в Балбаре вместо спа-отеля в Баранголе?   — Ни капельки, — шепчет Антон перед самым поцелуем.   Звучно выдыхает, обнимая мягкие губы своими, трогает кончиком языка уголок рта.   — Я, наверное, в душ? — почти шепотом спрашивает Арсений, отстраняясь. — И какой у нас план?   Он такой спокойный и нежный, что даже возникает мысль забить на все и просто завалиться спать, кутаясь в объятия друг друга на этой огромной кровати. Но Антон уже знает, что эта мягкость очень обманчива. У пумы тоже мягкие лапы, например.    — А я уже сходил в душ в админке. Не знал, что здесь тоже есть, — говорит он, и добавляет смущенно, — а про планы… что ты там про пик говорил?   — Рекомендую Пик Кровать, — выразительно говорит Арсений, — очень интересный маршрут по северной стене, совсем несложный. Между подушек придется попетлять, конечно, но гора отличная. А какие виды, м-м!   — М-м, — вторит Антон, прижимаясь ближе, — я как раз именно такие и люблю.   — Тогда отпусти меня ненадолго, — он оставляет короткий поцелуй и улыбается, — пока я не начал интересоваться, кто такой Гоша.   Антон нехотя расцепляет объятия, смотрит тепло ему вслед.   — Мой Гоша — как твой Саша.   — Да не дай бог! — кричит Арсений уже из-за двери.   Антон садится на кровать и смотрит бесцельно вдаль, на темный зигзаг гор, на восходящую все выше и выше яркую луну. А потом встает, чтобы выключить все освещение. Сегодня полнолуние, белый свет заливает половину дома через стеклянную стену и такой же кусок потолка. Сказать, что это романтично — ничего не сказать.   Так странно — раньше, ожидая партнера, он бы разделся и начал бы готовиться, например, чтобы не терять времени. Или полез бы к нему в душ, чтобы начать там. Даже порно включал однажды, но с Арсением всего этого не хочется.   Точнее, без него — ничего не хочется. Где-то он слышал, что настоящий секс — это про взаимодействие, это форма коммуникации, и весь кайф в том, чтобы вам обоим было хорошо друг от друга, а не по отдельности. Но понять это на практике предстоит только сейчас.   Возможно, он себя накручивает излишне, но предстоящее не хочется называть ни сексом, ни занятием любовью — это таинство, что-то заветное, сакральное, очень важное и глубокое. Особенно на фоне его прошлой сексуальной жизни; впрочем, попрощаться с ней хочется как можно быстрее.   — Антон?   Арсений в одном полотенце подходит ближе, кладет мягко руку на плечо.   — Все в порядке, — он смотрит снизу вверх, а после встает, хватается за ладонь, перебирая еще влажные после душа пальцы, — просто задумался.   — Если нет настроения, то…   — Есть, — Антон старается передать в одном коротком слове всю нежность, что есть сейчас в нем, и все чувства, накатившие вдруг разом. — Просто понял, как я… как ты мне важен.   Арсений свободной рукой проводит по его волосам, подшагивает ближе, невесомо касается шеи.   — И ты — мне. Я готов поверить в любое шаманство только за факт того, что мы встретились.   Его голос низкий и мощный, но скрыть волнение за ним все равно не получается — видно, что это не простые слова для него. Арсений так говорит или редко, или вообще никогда.   — Тебе всего лишь нужно поверить в самого себя, — шутит Антон и тоже подходит ближе, скользя руками по его плечам.   — Ты не закончишь эти приколы с шаманами, да?   — Конечно нет! — смеется Антон. — Но если серьезно, я чувствую в тебе какую-то особую энергию, и не надо про шизотерику — я правда ее вижу. Не знаю, это глюки, или влюбленность, или просто мое проснувшееся воображение, но она очень красивая. И очень важная. Так что ты всегда будешь для меня шаманом, уж прости.   — Кем угодно, мой хороший, — серьезно говорит он, глядя прямо в глаза.   Антон больше не сомневается. Дает рукам проскользнуть вниз, по груди, по линиям живота до края полотенца. Романтический настрой окрашивается желанием, как прозрачный раствор, когда в него падает цветная капля красителя — облако растет и кружится где-то в глубине сознания, и дыхание сбивается, пока губы сами собой произносят:   — Шамани меня.   Арсений тихо смеется.   — Теперь это точно эвфемизм, — в глазах появляется хитринка, и невозможно держать лицо, когда этот красивущий человек так ярко улыбается.   Чтобы не отвечать, Антон просто снимает с себя одежду, в пару движений, практически не сходя с места. Тянет на себя арсеньевское полотенце, смотрит, как оно скользит на пол по голым ногам.   Шагает вплотную, чтобы коснуться всем телом — бедрами, пахом и животом, и только потом — губами, и, кажется, перестает дышать.   Потому что это не объятия, не ласка и не контакт кожи с кожей — это выход в астрал, мазафака, вышибающий в секунду все мысли из головы.   Антон мычит в поцелуй, поднимает руки и мечтает, чтобы Арсений догадался без подсказок, и он догадывается. Ведет теплыми ладонями медленно по открытым бокам, прижимает его ближе за поясницу, перебирается вверх по спине, сжимая плотно, вдавливая в себя.   На коже будто бы появляются отпечатки звериных лап, не меньше, хотя никакой опасности нет. Просто это так первобытно! Очень инстинктивно, и Антон думает, что подставить спину — значит подставить ее именно под эти ладони, и никак иначе.   — Ляжем? — он отстраняется и забирается на кровать спиной вперед. Отползает дальше, чтобы дать Арсению место, но тот не двигается — стоит, смотрит на него завороженно.   — Охренеть, — говорит он хрипловато.   — Это ты охренеть, — парирует Антон, — ты в этом свете киношном как ожившее божество.   Улыбнувшись, тот выдыхает и качает головой, хотя это сущая правда — лунный свет льется на него сбоку, очерчивает рельеф, струится по и без того светлой коже так красиво, что Антон бы залипал на эти плечи часами, но отвлекает его совсем другая часть тела.   Он уже видел член Арсения, и было куда светлее, но сейчас это совсем другое. Будто центральная жемчужина в ожерелье, главная нота в аккорде. Будто бы Антонов внутренний зум никак не может отъехать на дальний план, а резкость фокусируется только в этой точке.   — Красивый, пиздец, — шепчет он, не понимая, что именно имеет в виду, и, откинувшись на локтях назад, разводит ноги.   Это ужаснейшее клише, и Антон никогда так не делал, даже отмахивался всегда от подобных стереотипов, мол, если любишь быть снизу, веди себя соответствующе. Все эти странные игры в гетероприколы никогда ему не нравились, потому что гетеро он никогда не был, даже если и старался поначалу жить «как все», пытаясь флиртовать с женщинами. Они-то и научили его, кстати, что считать какие-то жесты и поведение стереотипно таким или сяким — полная ерунда.   Но Антон все равно опасался резкой реакции на свои спонтанные проявления и особо себе ничего не позволял.   Но сейчас хочется.    Не отдаться — пригласить. Не «стонать под ним» — упаси боже, но быть прижатым и качественно трахнутым — дайте два. И это не одно и то же, совсем не одно и то же.   Арсений снова выдает что-то нецензурное и шагает вперед. Его почти вставший член тяжело качается, когда он медленно наползает на Антона между его разведенных ног.   — Мне кажется, я сплю, — говорит он в самые губы, нависая сверху.   Антон не может отказать себе в удовольствии и тянется потрогать напрягшиеся плечи.    — Мечтал об этом все время, — шепчет он, сжимая ладонями твердые круглые мышцы, — а то носишь свои блядские термоводолазки в обтяг.   — И это говорит мне парень в еще более блядских штанах. Кто на рыси поднимал высоко свою сладкую жопку, м-м?   Он освобождает одну руку, тянется вниз, просовывает точно под ягодицы и сжимает сильно и хорошо.    Антон вдыхает резко, от неожиданности распахивая глаза.   — Ах! — повторяет за ним Арсений, но сразу смеется, не передразнивая. — Ну, расскажешь, что тебе нравится?   Антон хмурится, честно не зная, как ответить. Обычно он всегда или следовал за партнером, или молча показывал, что нужно делать. Честно говоря, чаще всего все заканчивалось минетом — это было и проще, и безопаснее.    — Мне нравишься ты, — пробует Антон перекинуть ответственность, ловя себя на странном страхе выдать среди своих фантазий что-нибудь такое, что отобьет у Арсения все желание.   — Я с удовольствием, — Арсений мнет ягодицу снова, ведет рукой ниже, затягивая бедро на себя, — буду исследовать тебя сам, искать самые отзывчивые твои точки, угадывать и изучать, — он прижимается ближе, водит ладонью ненавязчиво, — но, может, подскажешь? Хочу, чтобы тебе было хорошо.   Эти слова вдруг оседают щекотными пылинками, и у Антона тянет глубоко в носу так, будто бы он собирается реветь.   У него уже были нежные партнеры, и чуткие тоже, но так осознанно заявлять, что на тебе будут играть, как на дорогой гитаре, находить гармонии, правильное звучание — причем такое, которое самой гитаре понравится, — это мощно разъебывает.   — Ты бы правда сделал это для меня?   Наверное, это звучит слишком жалко.   — Конечно, ты что. — Арсений переваливается набок через ногу, тянет его к себе. — А как иначе, мне же важно твое удовольствие.    — Это просто охренеть, — Антон не верит своим ушам. Что за джекпот такой ему достался?   — Не знаю, каков был твой опыт, но со мной так будет всегда. По крайней мере, я очень постараюсь, — он гладит его голый бок, так тепло и нежно, что впору плавиться, — так что, может быть, есть что-то, что тебе особенно нравится? Потому что иначе я иду искать, и кто не спрятался…    Он целует его в шею, сразу ровно в то место, которое отдается сладким тянущим ощущением внизу живота.   — О боже, — шепчет Антон, почти физически чувствуя, как у него от возбуждения расширяются зрачки, — это мне нравится.   — Очень хорошо, — мурлычет Арсений и, пододвинувшись ближе, лижет языком прямо от ключицы до местечка за мочкой уха. Ну точно пума!   — У тебя вообще комплексов нет, да? — нервно сглатывает Антон, чувствуя, как внизу все деревенеет.    Ничего из ряда вон выходящего Арсений не делает, но раскованность, легкость, с которыми он продолжает его гладить и целовать, так естественны, что даже завидно.   — Есть, конечно. Возраст, например, — он ненадолго задумывается, — член.    — Что? — восклицает Антон. — Да ты же идеален! А член — я вообще в шоке. Не трогай мой член!   — Он мой, — улыбается Арсений.   — Нет, теперь он мой! — Антон лезет руками вниз, обхватывает обеими член по всей длине, охает и пытается спрятать его в ладонях. — Вот он даже не помещается, откуда комплекс! А это еще он не до конца, ну…   — В том и дело, — просто говорит тот, но слышно, что дыхание неспокойное, — большеват, получается.   — Какой ты пиздун, — шепчет Антон, пододвигаясь ближе для поцелуя, и сжимает нежно пальцы под головкой.   До него наконец доходит, чем они, вообще-то, занимаются, и сердце ускоряется, хлопнув себя по метафорическому лбу. Антоново тотемное животное — стопудово утка, потому что до утки доходит только на третьи сутки.    — Я хочу тебя, — шепчет Антон, — просто тебя, и все. Как угодно. Вот, что мне нравится.   Арсений пару секунд просто смотрит ему в глаза, а потом тянется за поцелуем — медленно, дав возможность прочувствовать и понять, что сейчас будет. Что это — начало.   Антон мычит сразу же, как только губы касаются губ, потому что сдерживаться очень сложно, и потому что внутри его разрывает от осознания, что можно не торопиться и просто кайфовать от процесса. Что реально можно кайфовать от процесса — с ним.   Руки скользят на спину, и Антон думает, что она наверняка очень красиво сейчас выглядит в лунном свете — длинные мышцы вдоль позвоночника, перепад под лопаткой, изгиб поясницы. А Арсений еще и двигается, притирается то грудью, то бедром, и это опять похоже на танец.   С пластичностью у него точно лучше, чем у Антона, но и его невидимая сила тоже втягивает в этот волнообразный транс.   Арсений спускается на шею, целует, лижет, дышит жарко между касаниями, и это тоже невозможно замалчивать, так что Антон охает и стонет, судорожно водя ладонями везде, где дотягивается.   — А-Арс, боже, — он начинает, но не договаривает.   А что говорить?   Тот только хмыкает, переходит на другую сторону шеи и издает звук, похожий на рычание или хрипение, такой животный, но мягкий, страстный, очень нежный.    Ну точно пума, господин Горных Львов. В голове крутится, что «Арс» и «снежный барс» — штуки созвучные, но дальше мысли пойти не дают горячие губы, спускающиеся вниз от ключиц.   — Пиздец, какой ты, — шепчет Арсений.   Он подлезает одной рукой под поясницу, и Антона выгибает еще сильнее, он будто бы сам подставляет грудь под поцелуи, и стонет, ощущая язык прямо на соске.   В голове просто каша из образов. Вот он — принцесса в объятиях дракона, сильного, огромного, а вот они оба — птицы высоко-высоко в небе, в сложном танце, в ворохе перьев и порывов ветра, а вот он смотрит в льдистые глаза снежного короля, владыки ледников, и падает, падает, падает!..   Арсений спускается ниже, разводит бессильно лежащие ноги и, приподняв пальцами член, сразу накрывает ртом головку.   — А-Арс!   — Как мне нравится, — низко мычит тот, отвлекаясь на секунду и снова приникая губами, — как ты звучишь. Ярче любой музыки.   Антон стонет снова, тянется ладонями к паху, проживая приступ внезапного смущения, но на самом деле ничего не хочется останавливать, так что он просто вцепляется пальцами в свои же бедра и дышит глубоко и шумно.   — Пизде-ец.   — Все хорошо? — Арсений водит по члену рукой, плавно, но крепко, и скоро говорить станет совсем не просто.   — Даже слишком. Охуенно, Арс!   Ладони прыгают обратно к лицу, и Антон мычит снова, чтобы пережить острое чувство сильной, огромной, как океан, благодарности. Почему-то даже больно от осознания того, как бережен к нему Арсений, как чуток.    Почти осязаем тот факт, что для него Антон не забава, не объект желания и не случайный, а ставший уже близким человек. Возможно, даже любимым.   Член исчезает во рту полностью, и приходится сосредоточиться на мысли о снегах, лежащих на вершинах гор, чтобы не разогнаться до состояния, где он просто кончит и все. Хочется подольше побыть здесь.   Снега, конечно, не помогают.   — Подожди, — хрипит он, и Арсений, красноречиво хмыкнув, оставляет его член в покое.   Целует внутреннюю сторону бедра, сгибает ногу в колене так, чтобы им обоим было удобно, и становится понятно, что это не обычный набор действий, не прелюдия — а самостоятельный процесс, который может длиться сколько угодно.   Но Антон столько не вывезет.   — У меня есть смазка и презик, правда, только один, — подает он голос.   — Уже?   — Хочешь сказать, что еще не время? Я скоро взорвусь.   — Я лично только начал, — Арсений оставляет мокрый поцелуй на коленке, — но если ты настаиваешь…   — У меня там смазка…   — У меня все есть, — серьезно говорит Арсений, — и много. Думал еще — зачем беру? Как знал.   Он еще раз целует коленку, будто не может от нее оторваться, встает, идет к вещам, и Антон совсем сходит с ума, наблюдая. Этот красивый, охренительный во всех отношениях и бережный к нему мужчина собирается заняться с ним сексом. Уже занимается, кстати.    А еще он влюблен в этого мужчину по уши — а еще они, кажется, встречаются. И все это не розыгрыш, не симуляция и не какой-нибудь его же собственный проект, где он снимается в эпизоде.   Это правда.   Голова идет кругом. Арсений возвращается, заходит в слой лунного света и замедляет шаг.   — У тебя такое лицо, будто тебе больно, — медленно произносит он, присаживаясь на край кровати. Оставляет вещи за спиной и касается пальцами безвольно лежащей на простыне Антоновой руки. — Все нормально? Давай не будем, если…   — Я просто, — Антон сглатывает, чувствует, как брови сами сдвигаются к переносице, — в ахуе от того, что ты со мной. Понимаешь? Прямо, вот, ты — и со мной, здесь и сейчас.    Арсений забирает его руку, приподнимает и прикасается губами к ладони.   — Я сейчас там, где очень-очень хочу быть, — говорит он, неторопливо и мягко. Заметно, что ему непросто подбирать слова, как всегда, когда говоришь о чем-то очень искреннем. — Меня к тебе тянет. Я чувствую, что мне надо, что тебя надо, себя надо таким, какой я, когда ты рядом. Надо нас. Я говорил, что для меня это не просто секс, и так и есть, — он поджимает губы на секунду. — Я к тебе чувствую так много, что это выразить тяжело.   — Иди ко мне.   Они снова целуются, долго и жарко, и Арсений действительно берется за него всерьез, окуная его буквально в бассейн из ласки и растягивает куда более бережно, чем сделал бы сам Антон.   А когда он, поддавшись порыву, сжимается вокруг пальцев, Арсений, прикрыв глаза, вдыхает сильно и мощно — эта реакция помогает ему проживать волну возбуждения, Антон уже понял.   Тот выдыхает еще раз, массируя его изнутри, и закусывает губу от эмоций, как будто пальцы обладают той же чувствительностью, что и член. И вообще, все так плавно, но так хорошо, что Антону кажется, будто бы это не растяжка перед сексом, а уже сам секс.   Хотя с Арсением, похоже, вообще любое взаимодействие — секс.   Он тяжело дышит, облизывает губы, притирается ближе. Антону больше не хочется притворяться, не хочется изображать из себя, как раньше, готового к приключениям ебыря, страстного любовника, принцессу или подчеркнуто равного по статусу партнера, который просто любит быть снизу. С Арсением хочется не относить себя к категориям, не разбирать на кинки и элементы, потому что можно быть разным.    Быть собой.   Поэтому Антон отдается ощущениям, двигается, насаживаясь на пальцы, насколько позволяет поза, и смущается от того, как сильно он сейчас эмоционально открыт.    Трогает кончиками пальцев Арсения по щеке, заправляет прядь за ухо, завороженно смотрит и никак не может скрыть чувств, которые наверняка огромными буквами написаны на лице, и это тоже смущает.   Так смущает, что он даже ойкает, заливаясь краской и замирая под обеспокоенным взглядом тоже остановившегося Арсения. А потом понимает, что смущение — тоже выбор, и сейчас хочется сделать другой.   Он отстраняется, позволяя пальцам выскользнуть и переворачивается на живот, приподнимая задницу согнутыми коленями. Встает широко, подкладывает локти под грудь и расслабляет поясницу, дав ей провиснуть комфортно вниз.   — Антон, — выдыхает Арсений, хватаясь за свой член, чтобы пережать его у основания, — охренеть.   Он садится сзади, не переставая дышать так сильно, что поначалу хочется инстинктивно прикрыться или выгнуть спину вверх, чтобы не быть настолько раскрытым. Но часть внутри Антона говорит — нет, мы же хотим. Мы хотим — именно так.   Арсений гладит одной рукой ягодицы, второй, влажной от смазки, снова касается входа.   — В тебе прекрасно все, боже, — говорит он, медленно вводя пальцы внутрь, и повторяет, — охренеть! Я. Схожу. С ума.    Антон стонет, вжимаясь лбом в кровать, позволяет себе с удовольствием чуть податься назад. В этом положении можно проникнуть глубже, но Арсений делает все осторожно и уверенно, так что ни на секунду не возникает ощущения, что что-то может пойти не так.   Потому что все уже так.   — Давай? — просит Антон через какое-то время, и подушка, прижатая к щеке, смешно искажает звук. — Кажется, можно.   После такой просьбы любой из его бывших радостно бы вставил и начал двигаться, но, похоже, никто из них не знал толк в удовольствиях по-настоящему. Раскатав презерватив, Арсений вытирает ладони, чтобы они не скользили, а потом сильно разводит половинки, растягивая расслабленный вход, и скользит головкой по краям, надавливает совсем немного, дразнит.   Антон, ожидающий уже ощущений внутри, подается назад сам, но крепкие руки держат его на месте, продолжая искушать.   Как будто бы его сначала соблазняют, а потом… еще раз соблазняют, и еще раз, и еще, каждый раз переводя на новый уровень взвинченности, интригуя и играясь, вызывая вспышки возбуждения не только в теле, но и в голове тоже.   Ноги дрожат, и Антон стонет не только от прокатившегося по спине импульса, но и от удивления — раньше тело так реагировало только на оргазм физический, а это… будто бы ментальный.   Арсений тоже звучно и низко выдыхает, когда головка раздвигает края и легко скользит внутрь. Он входит медленно, по сантиметру, гладит его спину, мнет задницу, и это тоже так томительно, по-издевательски, но ужасно сладко.    Крыша едет от того, что никуда Антон сейчас не денется, не сбежит, смущенно прикрываясь ладонями — да и не захочет сбегать. Фокус на его удовольствии пьянит, будоражит и ужасно трогает — кто бы знал, что бережность так сильно разматывает! А он ведь считал себя опытным, все почти познавшим.   Но это другое.    Предвкушение удовольствия, его ожидание оказывается едва ли не сильнее самого этого удовольствия, и, к огромному восторгу Антона, будоражит какие-то совсем глубокие кинковые слои. Потому что когда Арсений входит до конца и останавливается, переводя дыхание, Антон начинает выть.   Его заполняет полностью, так плотно — горячий, очень твердый и самый охренительный в мире член, и дело не в нем конкретно, конечно же, дело в человеке, в единении и настоящем, обнаженном во всех смыслах контакте.   А когда Арсений наконец начинает двигаться, крепко прижавшись грудью к его спине, весь мир пропадает.   Остаются только тягучие волны внизу живота и желание, чтобы это никогда не заканчивалось. Внутри жарко, влажно и так хорошо, что Антон, приподнявшись, хватается руками за воздух в надежде, что наткнется на спинку кровати, чтобы довести угол до идеала, только ее там нет.   — Сейчас, — хрипит Арсений, и это тоже торкает — живое свидетельство, что ему сейчас хорошо.   Руки перехватывают Антона поперек груди, выпрямляют немного и ставят в более устойчивое положение, и он откидывает голову на подставленное сзади плечо, подставляя прохладному воздуху шею.   Арсений охает и присасывается к нежной коже, лижет с таким нажимом, что кажется — укусил бы, как вампир.   Одной рукой он плашмя трет по груди, второй сжимает бедро, притягивая его к себе во время плавных толчков, попадающих ровно куда надо, но нестерпимо мало.   — Арс, — мычит Антон, — сильнее!   Рука на бедре впивается пальцами в кожу, и движения становятся резче, как и дыхание над ухом, но это не только ответ на просьбу — Антон чувствует обострившейся интуицией, почти читает в чужой голове — Арсения торкает и от просьбы тоже.   Хитро улыбнувшись, он пробует снова:   — Сильнее, Арс, прошу, — и прогибается в спине, располагаясь удобнее.   Над ухом рычат пантерой.   Толчки становятся быстрыми, мощными, чужие сильные бедра пружинят об ягодицы, вибрация отдается во все стороны, доходит даже до лица, и Антон стонет, специально себя отпуская и даже подначивая, потому что хочется свести Арсения с ума так же, как он его.   Он задирает руку наверх и назад, хватается, кажется, за арсеньевский затылок, проводит по совершенно мокрому плечу, а второй рукой сдвигает его пальцы вокруг своего соска и стонет снова.    — Блять! — Арсений не контролирует интонацию, звучит низко, страстно, совершенно по-звериному.   Рука с Антонова бедра пропадает, чтобы с легким хлопком вернуться обратно, впиться в ягодицу, жадно, просто охуительно хорошо.   Антон довольно хмыкает. Вот и подобраны ключики от ящика пантерской пандоры.   — Еще-о! — добивает он.   И себя, кстати, тоже, потому что внутри начинает нарастать невыносимо острая эйфория, с которой ему точно не справиться одному.   Арсений, кажется, отпускает себя, постепенно ускоряя темп так, что у Антона прыгает и мотается во все стороны колом стоящий член, но трогать его сейчас никак нельзя — кончит в секунду.    Они быстро устают, точнее, устает только Антон, и тогда он ложится на живот, приподняв немного задницу, чтобы Арсений, опустившись сверху, продолжил ритмично и мощно втрахивать его в кровать.    Все трясется, и Антона внезапно глючит, что он — конь, бегущий по горному плато, и его копыта стучат, стучат, стучат, и ветер ревет в ушах тяжелым дыханием Арсения. Кровь приливает к голове, ровно так, как тот и говорил — когда не остается ничего, шаман идет вслед за пульсом, как за гулким звуком бубна.   Раз, два, три, четыре…    — Хочу видеть, — сбивчиво просит Арсений, — тебя.   Гладит нежно по мокрой спине, помогает перевернуться, и Антон не может сдержать стон, когда смотрит на его лицо. Растрепанные мокрые волосы, искусанные яркие губы, приоткрытые, потому что воздуха не хватает, и черные глаза, с ног до головы его пожирающие.   — Ты пиздец, — шепчет Антон.   Его трясет, когда он разводит ноги шире, и от физически прошибающего предвкушения скорой разрядки — а они точно не продержатся долго, у обоих стоит так, что каменнее некуда, — и от ощущения, что он никогда еще не знал такого бешеного, живого счастья, здесь и сейчас.   — Это ты пиздец, — Арсений медленно ведет мокрыми ладонями по таким же мокрым ногам, придвигаясь ближе.   Так же тягуче и медленно входит, скользит руками вверх по животу, по груди, нежно трет чувствительные сейчас соски, выбивая этой убийственно чуткой на контрасте лаской еще один стон из самой глубины нутра.   Он трогательно поджимает губы, наклоняется совсем близко, дрожащими пальцами обхватывает Антоново лицо. За секунду до того, как Арсений начинает говорить, он уже чувствует, что это значит.   — Я никогда не любил так сильно, — тихо шепчет он из губ в губы, потому что это откровение — только для них двоих. — Я. тебя. Очень сильно. Люблю.   Антон обхватывает руками его спину, прося лечь на себя полностью, и даже не пытается скрывать чувства — целует, стонет, шепчет тоже что-то честное и спонтанное и вжимается как можно ближе, теснее, хочет вплавиться в него всем своим существом. Закинув ноги повыше, вынуждает Арсения двигаться и ворует у него воздух, не давая отстраняться от губ.    Кажется, у них даже пульс синхронизируется, и эти ритмы — сердца, дыхания, движения и нарастающих толчков внутри — сливаются воедино, пробуждая в воображении Антона снова древние барабаны и жарко горящий огонь.   И он улетает.   Даже с закрытыми глазами он будто видит Арсения, огромное облако энергии вокруг него, светящиеся золотые нити, пронизывающие пространство переплетенным сложным узором, перепутанные с его собственными такими же, только другого цвета. Одни перетекают в другие и обратно, смешиваются, рождая новые, и воздух вокруг электризуется, как перед грозой.   А потом гром и молния прошибают их насквозь, и Арсений оглушительно стонет на ухо, кончая немногим позже Антона, хотя распознать, чей это был голос, невозможно теперь никак.   Пытаясь прийти в себя, он не понимает даже, где чья рука и нога, и есть ли они у него вообще, потому что глаза продолжают видеть будто бы два мира одновременно, и пересохшие губы сцеловывают золотую пыль с плеча, к которому нежно прижимают Антона.   И крылатый дредноут уходит в глухую ночь.