Шамани меня

— Ты точно шаман, — заявляет Антон, когда способность издавать звуки возвращается.   Они лежат, обнявшись, лениво поглаживая друг друга чем придется, и Антона совершенно не смущает говорить, елозя губами по краю ключиц. Очень даже наоборот.   — Почему на этот раз? — точно так же неспешно бормочет Арсений ему в висок.   — После такого охуенного секса нужно умирать и пластом лежать, а мне хочется горы свернуть.   — Ща, погоди полчасика — и можно горы, — выдает тот и едва двигает бедрами, намекая.   — Я не об этом.   — А я об этом.   — Боже, мне достался сексуальный маньяк, — смеется Антон, но тут же закашливается. Ему бы воды, но вставать не хочется, потому что это значит разомкнуть губы и ключицы — то есть уже преступление.  — А минусы будут?   — Будут. Под душем мы вдвоем не поместимся, — Арсений опять читает его мысли, — хотя-а…   В душе они и правда едва шевелятся, но тем лучше — мыться обнявшись, размазывая друг по другу пену и целуясь в процессе, куда лучше, чем ждать своей очереди и не дай бог загоняться, что что-нибудь было не так.   Арсений, тоже наверняка подумав, что такое может быть, отрывается от поцелуя, когда они уже просто стоят под текущей водой, бесцельно друг друга наглаживая:   — Есть мнение, — он немного гнусавит, изображая кого-то очень занудного. Очки бы еще на нос в тонкой оправе, — что некто с именем на «Ар» не просто так продинамил некоего «Ан» по части секса в лесу. Потому что вышеупомянутый «Ар» от «Ан» после этого оторваться бы не смог. Пришлось бы задержать поход.   Антон фыркает, мотая головой, чтобы расплескать капли, а потом решается спросить прямо.   — Тебе понравилось?   — Ты что, — тот вглядывается в его лицо, — ты переживаешь? Конечно понравилось!   — Я рад, — улыбка выходит смущенной, но скрыть ее Антон не старается.   — Мне понравилось бы в любом случае, — твердо произносит Арсений. Его ладони касаются лица, снова ласково и нежно, — если ты хочешь воды, тебе совсем не важно, в какой она будет чашке. Ты — моя вода, Антон. Я хочу тебя, потому что это ты, а не потому, что ты что-то умеешь, как-то себя ведешь, выглядишь и так далее. Это не значит, что мне безразлично, — он поправляет себя сам, — это значит, что я принимаю тебя любым. Буквально — жажду.   — И я тебя, Арс, — Антон радуется, что у него все лицо мокрое, потому что так не видно влагу в уголках глаз, — и я тебя.   И есть ощущение, что отвечает он совсем на другой вопрос.    

***

    На небольшой кухне нельзя сделать мягкое освещение. Желтая лампочка больно бьет по глазам, но Антон терпит ее без труда — при такой яркости очень хорошо видно, какими красными стали Арсовы зацелованные губы, и он улыбается про себя. Все было, ничего не приснилось.   — Нифига тут, конечно, нет, кроме чая и сахара, — ворчит Арсений, шарясь по немногочисленным шкафчикам, — хорошо, что я со склада еды стащил.   — В рюкзаке? — Антон встает с места, чтобы сделать хоть что-нибудь, потому что даже к чайнику этот деловой жук его не подпустил. — Я схожу принесу.   — О! — кричит ему Арсений в коридор. — Кажется, это мед. Ты же наверняка не пробовал настоящий алтайский мед!   Антон только согласно кивает, водружая принесенный рюкзак на табуретку. Ощущается все так легко и свободно, будто бы это происходит ежедневно — они вместе готовят, ужинают. И не нужно притворяться или изображать из себя кого-то. Ни успешного продюсера, ни ловкого конника, ни удобного партнера.   Можно быть собой — и это новое знание заставляет Антона улыбаться почти все время.   Открыв рюкзак, он достает сверху черный пакет с чем-то круглым, а потом смотрит внутрь.   — Это? — он хмурится, просунув руку вглубь. — Погоди-ка, это мой рюкзак же. Блин, перепутал! Или это ты перепутал?   — В смысле?    — Ты еду в мой рюкзак положил? — Антон держит черный пакет, ничего не понимая.   — Нет, — качает головой Арсений, так и замерев с банкой меда в руках, — еда без пакета была, это не мое.   — И не мое.   Антон кладет пакет на стол, чтобы сходить и за Арсовым рюкзаком тоже.   — Ну вот, — тот откидывает верхний клапан, растягивает веревочки и выуживает на стол батон в упаковке, банку плавленого сыра и что-то еще, что ускользает от внимания, потому что взгляд сам собой упирается в черный пакет.   — А там что? — Антон тычет в него пальцем, боясь прикасаться, будто бы то, что в пакете, вдруг цапнет его за палец.   — Понятия не имею.   Арсений смело разворачивает полиэтилен и вынимает оттуда небольшой бубен, обтянутый темно-синим полотном. По бокам свисают перья и нанизанные на холщовую нить бусины, как обычно бывает на ловцах снов — Антон такие видел.   — Бубен? — удивляется он.   — И записка, — листок разворачивается в чужих руках с шуршанием, имеющим почему-то звук такой громкий, будто кто-то наждачкой проходится по дереву.    Черт его знает, откуда вообще такая ассоциация, но какая есть.   — «Агазын — ненастоящий», — читает Арсений, по слогам произнося первое слово, — «просто сувенир. Да и тебе он, может, и не понадобится, у каждого свой путь. Но даже если ты не вернешься никогда в эти места — важно, чтобы ты вернулся к самому себе. Будет нужно — звони, я готов помочь. Сережа».   Они с полминуты смотрят друг на друга, потом на бубен, потом снова друг на друга.   — Я был прав, — спустя долгую паузу произносит Антон, — ты все-таки шаман. Но сам об этом еще не знаешь, а Сережа понял, и вот.   — Что — вот?   — Это для тебя бубен. Сережа оставил его в твоем рюкзаке, он же знает, как он выглядит.   — Вообще-то, — Арсений кладет на стол записку, — бубен лежал в твоем.   — Так они одинаковые! Перепутал.   Арсений смотрит еще раз на записку.   — Это прикол какой-то, — задумчиво говорит он, — почерк вроде Сережин, да, но…    — Ты не веришь, что он шаман?   — Мы сейчас опять разгоняем же, да? Это ведь бессмысленно, я его знаю много лет.   — И не было ничего странного? — Антон поднимает бровь.   — Да нет, — хмурится Арсений, припоминая, — мы вместе ходили в походы, сначала на север, потом на Урал, потом вот сюда начали… У нас обоих был тяжелый период, кризисы, наверное, а здесь, на Алтае, Сережа загорелся как-то, вылез из депрессняка, начал мутить контору, базу эту нашел, Диму. Потом переехал.   — Ну вот, — Антон даже улыбается, — все сходится, мистер Холмс. Шаманская болезнь, озарение, новая жизнь. А теперь у него есть преемник, у которого тоже в жизни была тоска, а теперь все изменится.   Арсений щурится, смотря на него тепло.   — Изменится, да не поэтому, — он улыбается, потом легко выдыхает, кладет записку на стол. — Ладно, сыщик. Сережа-то, может, и шаман, хотя я сомневаюсь. Но бубен тут не при чем, как и я.   Он подхватывает со стола вещицу, крутит в руках, легкомысленно стучит пальцами по натянутой ткани.   Антона внутри всего перекореживает, хочется возмутиться, сказать, чтобы был осторожнее, чтобы проявил уважение. Бубен, может быть, и сувенир, но он все равно — бубен.    — Видишь, я не стал светиться, и духи со мной не говорят, — Арсений, улыбнувшись, оставляет его на столе, — так что это твой подарок. Сережа просто решил тебе подыграть. Чтобы впечатление не рушить.   — Ты ведь не серьезно, — Антон смотрит на стол, но бубен взять так и не решается. — Ты не был таким циничным, что случилось?   — Это не цинизм, — вздыхает Арсений. Он открывает пакет с батоном, достает разделочную доску, нож, — наоборот. Если бы я вдруг оказался шаманом, то понял бы это сам. Безо всяких бубнов и учителей. Если это существует, то оно не пройдет мимо, понимаешь? Если ты будешь нужен духам, неужели они не сделают так, чтобы ты их услышал? Без посредников и так далее.   — Чтобы найти свое место силы, не нужно ехать ни на какой Алтай, — бормочет Антон неизвестно откуда всплывшую цитату.   А может, и не цитату вовсе.   — Именно так. А я ничего не чувствую, — Арсений пробует микроскопический кусочек сыра прямо с ножа и усмехается, — только вкус. Между прочим, это ты как раз весь поход говорил о том, что тебе все мерещится — и блики на воде, и огонь по щелчку пальцев, и сон. А про бескрайнее травяное море, которое дышит, кто задвигал?   — Я, — Антон принимает из его рук бутерброд, все еще косясь на бубен, — но я тоже не становлюсь от этого шаманом.   — А еще к тебе все время прилетал этот ворон. Между прочим, самая что ни на есть шаманская птица.    — Ага, и каждый раз после этого появлялся ты! — возражает Антон. — Так что еще не факт, к кому он вообще прилетал. Может, это десять разных воронов, они просто там живут, а мы их потревожили — вот они и следили за нами весь поход.   — Конечно. А записку написала белка.   — Телеутка.   Они смеются, сбрасывая напряжение, и, пока Арсений отвлекается на вскипевший чайник, снова не отдавая инициативу похозяйничать, Антон все-таки берет в руки бубен.   Шероховатая ткань отзывается совсем не низким звуком, и, хотя ждать от сувенира ничего магического не приходится, Антон все равно внутри странно благоговеет перед этим предметом. Необъяснимо трепещет даже.    — И, если уж говорить про животных, — усмехается Арсений, — то следы медведя появились ровно после того, как ты его позвал.   — Ага, плюс одной фобии еще не хватало, — протестует Антон.    Приходится утащить из-под ножа бутерброд, чтобы утихомирить возникшую тревожность. Ладно вороны, ладно белки, но не это же…   — А еще, — Арсений ставит на стол чашки, — если бы это был я, Сережа бы мне не стал дарить бубен, а подошел бы просто и сказал. Поводов была куча.   — И мне мог сказать, — парирует Антон, — и вообще, мы бы тогда хоть общались побольше. А то у нас коммуникация, как у Фродо с Леголасом — одна фраза за всю трилогию.   — Чтобы сыграть важную роль в чужой судьбе, — Арсений передвигает табуретку, чтобы сесть поближе, — иногда достаточно, как в анекдоте, передать кому-нибудь за общим столом соль, слышал?   — Угу, — автоматически соглашается он, а потом вдруг хлопает себя рукой по лбу. — Бля-ать!   — Что?    — Это уже ни в какие разгоны не помещается, но он ведь правда передал мне соль. Сережа.   — М-м?   — Мы переупаковывали арчемаки на стоянке у озера. И Сережа пристал ко мне с этой солью, а она не ложилась ровно и выпирала из сумки, и, может быть, кстати, поэтому Чёшечка об дерево тогда зацепился и в итоге я потерял спальник.   Антон задумывается, не могло ли это реально быть причиной тому, что он потом все понял на том холодном перевале, и они сблизились…   — Вот тебе и шаманские испытания, — весело подытоживает Арсений.   — Нет, нихрена. В чем тогда был смысл? Тогда бы Сережа подошел ко мне на плато и сказал бы — ты прошел проверку, иди сюда, учить тебя буду. А учил меня, кстати, ты. Может, смысл был в том, чтобы мы с тобой сошлись?   Мысль странная, но кажется такой настоящей. Да нет, это уже бред какой-то.   — И теперь мы родим Огненного Жеребца, — хихикает Арсений, чуть не подавившись, — на котором Великий Богатырь будет скакать по горам и облакам, и грива будет его развеваться…   Он картинно взмахивает рукой.   — Да не дай бог, — Антон тоже смеется, — но если нас реально свели духи, я им очень благодарен. Если они виноваты в том, что у нас все случилось, я бы стал кем угодно. Хоть шаманом, хоть болотной кикиморой — главное, что с тобой.   Он берет его за руку, сжимает легонько, наблюдая, как теплеет напротив взгляд.   — Кикиморой не надо, — улыбаясь, говорит он. — Ну, только если тебе прям очень хочется экзотического секса на болоте.   — Ну маньяк же, я говорю!    

***

    Когда они ложатся спать, Антон оставляет бубен на тумбочке — почему-то хочется, чтобы он был где-то рядом. Как символ того, что шаманство существует. Или и правда — просто как сувенир.   — Если ловец снов, собственно, ловит сны, то что может делать бубен? — размышляет вслух Арсений, перетряхивая кровать, чтобы поправить сбитые простыни. — Говорят, шаманы путешествуют на нем в другие миры?   — Не, все, б-р-р! — Антон вздрагивает всем телом, как собака, — Стоп разгоны, у меня уже голова кругом идет. Знаешь, я даже не хочу знать, чья это записка, кто на самом деле шаман и что все это значит, — он кивает в сторону тумбочки. — Для меня все равно главный шаман — ты. Ты — удивительный человек. Если в мире вообще существует магия, Арс, то она в тебе, а иначе в ней нет никакого смысла. Ты совершенно невероятный, и мне даже не всегда понятно, почему ты обратил на меня внимание. Почему хочешь попробовать, — он запинается, — и пробуешь.   — Ты дурак? — Арсений поднимает брови, а потом залезает на кровать, идет к нему на коленях, затаскивает его к себе. — Нет никакой причины, кроме той, что я к тебе чувствую. А я чувствую.   — Я же кошмарный, — кляня себя за эту тревожность, бормочет Антон.   — Абсолютно кошмарный! — охотно кивает тот, коротко его целуя. — Такой, что кошмарил меня аж десять дней! Теперь мне придется мстить тебе десять лет. А потом еще десять лет, и так и дальше, пока ты не исправишься. А это, как мы знаем, невозможно, потому что ты сам сказал, что ты кошмарный. Так что ты со мной надолго, — он делает страшное лицо, — смирись.   Антон смеется.   — Поймал.   — И мне понравилась твоя идея, что никто не шаман, — отпуская его, продолжает Арсений, — и что все мы шаманы одновременно. Не надо быть магом, чтобы чувствовать мир тонко и чутко. Не нужен бубен, чтобы быть здесь и сейчас, чтобы соответствовать тому, что происходит вокруг. Чтобы жить. И место силы всегда одно — ровно то, где ты сейчас стоишь.   Когда они ложатся спать, Антон по привычке оглядывается в поисках курток и какое-то время тупит на огромное двуспальное одеяло, не понимая, где у него молния.   А потом, пригревшись в объятиях маленькой ложкой, долго смотрит на бубен, лежащий на тумбочке, и в какой-то момент ему даже мерещится, что по поверхности прыгают крошечные золотистые точки. Такие же точно, какие он видел и на озере, и вокруг Арсения, и даже вокруг коня, когда тот вышел из темноты к костру.   — Арс, — шепчет он, — ты спишь?   — Что такое? — мурчит тот над ухом, безотчетно прижимаясь ближе к его спине.   — Мне кажется, бубен светится. И перья шевелятся, ты видишь?   — Ничего не вижу, спи.   Антон усмехается тихо, отпуская этот глюк на откуп вселенной ли, духов ли, да кого угодно. С шаманами, золотыми нитями и барабанами можно будет разобраться потом, куда важнее сейчас — тепло руки, лежащей на его боку.    А с остальным все будет хорошо. Почему-то Антон как никогда в этом уверен.    И спустя пару часов, когда они оба видят уже третьи сны, а солнце касается первыми рассветными лучами снежных вершин, — где-то в глубине леса хохочет иссиня-черный ворон, довольный своей работой.    И парит в восходящем потоке, так высоко, что не различить оперения, хищная птица — очень сильно похожая на редкого, но безумно красивого сокола-балобана.   ***   Конец.