Правильный мальчик

      Тишину разорвал собственный крик. Дикий, хриплый, рвущийся из самой глотки, из той кромешной темноты, где сновидение сплелось с кошмаром.              — Нет!!!              Ёнджун резко вскочил на кровати. Сердце колотилось где-то в висках, выбивая ритм паники. В груди было пусто и холодно, будто выцарапали всё его нутро. В ушах звенело, и сквозь этот звон он всё ещё слышал эхо своего крика и… голос Бомгю. «Потому что ты — мой».              Судорожный взмах, отчаянная попытка отмахнуться от призраков сна, закончился глухим ударом о деревянную тумбочку и пронзительным дребезгом. Рука дёрнулась от острой боли и обжигающего холода, пробежавшего по коже. Ёнджун сильнее зажмурился, пытаясь задавить внутреннюю дрожь, и лишь потом, с трудом заставив себя, опустил взгляд.              Лужа растекалась по паркету тёмным уродливым пятном, а в ней — осколки. Беспорядочные, острые, жалкие осколки кружки. Той самой, что всегда стояла на тумбочке.              Просто кружка. Просто вода.              Не осколки зеркала. Не кровь на костяшках.              Но от чего же тогда пахло страхом? Почему во рту стоял вкус пыли и мела, которым были написаны издевательства на доске? И почему за веками, сомкнутыми от ужаса, так ясно стоял образ Бомгю — его горящие глаза, пальцы, сжимающие подбородок, и тихий, но неумолимый голос: «Ты мой»?              Бомгю давно поселился в жизни Ёнджуна. Давно начал ломать и перекраивать все границы брюнета, неся с собой этот сладкий удушающий хаос. Давно въелся в кожу безумным запахом, который не перебивал ни один шлейфовый парфюм. Давно прописался в мыслях, став их неотъемлемой, мучительной частью. Давно заманил Ёнджуна в ловушку, из которой не было выхода.              И Ёнджун действительно проиграл.              И это не случилось сейчас. Это произошло уже давно.              Ёнджун больше не мог убегать от самого себя. Не мог прятаться в скорлупе молчания и отчуждённости. Признание так и рвалось выйти наружу, поведать всему миру тайну, что годами разъедала его изнутри. Тайну, которую Ёнджун всеми силами втаптывал в глухой подвал сознания, пытался переубедить изменившие ему нейроны, кричал своему предательскому сердцу: «Ты заблуждаешься!».              Ёнджун не знал точно, когда именно он заразился этой неизлечимой и позорной болезнью под названием «влюблённость».              Не в девушку.              Не в выдуманный идеал.              А в парня.              В своего единственного и самого лучшего друга.              Он так старался быть нормальным. Был уверен, что «перерос» этот вздор, этот стыдный порыв, стал наконец таким, каким должен быть. Правильным. Но последние полгода Бомгю методично выжигал на Ёнджуне новые отметины. Ожоги оставались повсюду: на израненном сердце, на лёгких, перехватывающих дыхание при одной его улыбке, на глазах, что искали его в толпе, на ладонях, которые так и тянулись прикоснуться, на ушах, заливающихся краской от его низкого, чуть хриплого смеха.              Ёнджуну было физически до тошноты и головокружения плохо от самого существования Бомгю. От сладковатого запаха его шампуня, от вида затылка, освещённого утренним солнцем на лекции, от звука его беззаботного и слишком громкого голоса. Бомгю, будто чувствуя это, нарочно был чересчур активным, чересчур громким и чересчур навязчивым, стирая последние остатки личного пространства в труху.              Ёнджун сходил с ума от паранойи, оставляя собственный горящий взгляд на страницах скетчбука друга, среди десятков своих портретов. Боялся сделать неверный шаг, неправильно истолковать этот жест. Боялся одним неловким словом, одним взглядом, задержавшимся на секунду дольше, разрушить до основания хрупкий мост их дружбы, что строился долгими годами. Боялся больше всего на свете увидеть на самом родном лице малейшую тень омерзения, брезгливости или осуждения — того, чего он так заслуживал.              И ведь он уже это видел. Но не на лице Бомгю, а на лице собственного отца, с той самой пожелтевшей фотографии. Искажённом яростью, полном презрения ко всему миру. Таким он видел его в кошмарах, и таким он боялся увидеть собственное отражение в разбитом зеркале. «Только не становись как он», — мамина мольба, произнесённая когда-то с добрыми намерениями, стала пожизненным приговором, клеймом, которое жгло изнутри.              Ёнджун не помнил отца — лишь его призрак, вечно витавший в их доме. Тень, которая падала на детство искаженными уродливыми пятнами. Он не знал его голоса, но знал звук хлопнувшей двери, которая убила что-то в маме. Он не помнил его прикосновений, но навсегда запомнил, как мама вздрагивала от резких звуков и как её пальцы белели, сжимая его руку на детской площадке, когда мимо проходил незнакомый мужчина.              Отец стал для него не человеком, а олицетворением той тихой и липкой опасности, что скрывается в нём самом. И самый страшный кошмар Ёнджуна был не в том, что отец вернётся, а в том, что он уже никогда и не уходил, что он просто перешёл по наследству, въедаясь в его кровь, в его гены, в самый стук его сердца.              Он был не просто биологическим отцом, а целой мифологией, сотканной из обрывков чужих воспоминаний и тягостного молчания матери. Этой мифологии Ёнджун был вынужден следовать, как следуют карте, на которой отмечена лишь одна единственная непроходимая пропасть. Его отец был небом, обрушившимся на их маленький мир, тектоническим разломом, после которого ландшафт души уже никогда не мог выровняться. Все правила, все «можно» и «нельзя» в их доме были не законами любви, а оборонительными валами против призрака, который мог вернуться в любую минуту.              Жизнь превратилась в постоянное отступление, в бегство от тени, которую сам же Ёнджун и отбрасывал.              И с каждым годом Ёнджун с ужасом открывал в себе его черты. Не только в зеркале, а в мимолетной гримасе раздражения, в резком, неконтролируемом всплеске гнева, который обжигал изнутри и оставлял после себя лишь стыд и леденящий ужас. Это было похоже на раздвоение: его истинное «я» в панике наблюдало со стороны, как нечто чужое, унаследованное, порочное, шевелит его губами и сжимает его кулаки. Каждая такая мелочь — жест, интонация, внезапно промелькнувшая жесткость во взгляде — была маленькой победой отца над ним. Каждая из них была доказательством, что приговор матери был не предостережением, а пророчеством. Он не просто боялся стать как отец — он с ужасом осознавал, что является его продолжением, сосудом, в который перелили весь чужой яд.              Самое ужасное заключалось в том, что, ненавидя отца, он был вынужден благодарить его. За эту ярость, что давала силы давать сдачи обидчикам во дворе. За это ледяное презрение, которое помогало скрывать ранимость и казаться сильным. За этот страх, что заставлял его быть идеальным сыном, лучшим учеником, тихим и незаметным, лишь бы только мама никогда больше не вздрагивала. Он был монстром и защитником, тюремщиком и источником силы. Он выстроил вокруг Ёнджуна крепость из страха, и внутри этих стен прошло всё его детство. И теперь Ёнджун смотрел на Бомгю и видел не просто лицо. Он видел стены этой крепости, которые внезапно обрели плоть, и понимал, что бежать ему больше некуда.              В висках снова застучало. Лёгкие отказывались вдыхать воздух полной грудью, сжавшись в комок. Подкрадывалось то самое состояние, когда мир сужался до точки, а земля уходила из-под ног. Когда по затылку бежал холодный пот, а кончики пальцев рук начинали трястись.              Паническая атака. Наказание за не те чувства, за не ту любовь, за то, что он осмелился хотеть того, чего не должен был хотеть.              В такие моменты его спасал только Бомгю. Тот, кто брал его ледяные руки в свои тёплые ладони, дышал с ним в такт, бормоча что-то бессмысленное и успокаивающее до тошноты. «Хён, дыши со мной. Всё хорошо, я тут».              И Ёнджун верил. На миг ему становилось лучше, а потом становилось в тысячу раз хуже, потому что он понимал — его единственное спасение и есть его главная пытка. Его наркотик и его яд.              Он ловил его взгляд, как утопающий хватается за соломинку, и на секунду весь мир обретал смысл и опору. А потом накатывало осознание, что эта опора — зыбучий песок, затягивающий глубже. Каждая крупица счастья, добытая вблизи Бомгю, оплачивалась часами самоанализа, приступами паники и горьким осадком предательства по отношению к матери, к себе, к тому мальчику, который когда-то клялся никогда не стать таким. Он пил из этого источника, зная, что вода отравлена, и каждым глотком приближал собственную гибель, но остановиться уже не мог, ведь жажда была сильнее инстинкта самосохранения.              Ради Бомгю Ёнджун жил в этом мире, но из-за него он медленно умирал, испытывая неимоверную боль по всему телу. Это была не физическая боль, а нечто гораздо более страшное. Ощущение, будто его душу выворачивают наизнанку, обнажая все самые мерзкие и незаживающие шрамы. Каждая встреча была одновременно и бальзамом, и раной: он исцелялся его голосом и истекал кровью от собственной недостойности. Он молился на него, как на божество, и ненавидел себя за эту слабость, за эту потребность, которая делала его таким же зависимым и беспомощным, каким он когда-то видел свою мать.              Он пытался разорвать этот круг, вырваться из гравитационного поля Бомгю, которое одновременно притягивало и сжигало его. Но это было равноценно попытке вырвать собственное сердце — орган, который уже навсегда сросся с именем того, кто заставил его биться с такой разрушительной силой. И потому Ёнджун продолжал идти по этому лезвию, с каждым шагом все глубже разрезая собственную душу пополам, разрываясь между светом, который дарил ему Бомгю, и тьмой, которую он в нем будил. Он умирал от того, что давало ему жизнь, и в этом заключалась вся бесконечная, невыносимая трагедия его существования.              Надо прекратить эти мучения раз и навсегда.

***

      После пар Ёнджун заставил себя сделать первый шаг. Его взгляд упал на Гёнхи, одногруппницу, которая когда-то смущённо улыбалась ему и дарила шоколадки. Идеальный правильный кандидат. Милая, красивая и умная.              Сжав кулаки, он подошёл к ней с натянутой и неестественной улыбкой, которая больше походила на оскал.              — Гёнхи, привет! — Голос прозвучал нарочито бодро и громко, словно он пытался убедить в этом прежде всего себя.              Девушка вздрогнула и обернулась, с недоумением глядя на него.              — Не хочешь сходить выпить кофе? Я угощаю, — он продолжил, игнорируя леденящую пустоту внутри.               — Ты… это мне? — Гёнхи скептически огляделась по сторонам.              — Тебе, — Ёнджун заставил себя хищно сузить глаза, изобразив нечто похожее на интерес. — Если, конечно, не занята. Я буду рад провести время с такой прекрасной девушкой. — Каждое слово отдавалось во рту привкусом пепла. Это была не его роль. Он играл какого-то чужого наглого парня из дешёвой дорамы.              — Ох… Ну… Ладно, — Гёнхи с лёгким смущением пожала плечами и закинула сумку на плечо. — Пошли.              Они вышли из аудитории вместе, и будто по злому умыслу судьбы, прямо у выхода их поджидал Бомгю. Он стоял, прислонившись к стене, и переминался с ноги на ногу. Его лицо озарилось привычной улыбкой, как только он увидел друга.              — Хён, наконец-то! Я уж думал, ты снова застрял с бумагами старосты, — он сделал шаг вперёд, но затем взгляд перескочил на Гёнхи, стоявшую рядом, и улыбка сменилась лёгкой растерянностью. — Чем это вы занимались?              — Бомгю, не жди меня. Мы с Гёнхи идём пить кофе, — выпалил Ёнджун, стараясь говорить ровно и холодно, глядя куда-то поверх плеча блондина. Он боялся встретиться с карими глазами напротив.              — Вы… Что? — Бомгю замер. Его брови поползли вверх от искреннего непонимания. Он посмотрел на Ёнджуна, потом на смущённо улыбающуюся Гёнхи, и снова на друга. — Вам профессор что-то задал? Проект делать будете?              — Нет, Бомгю, — Ёнджун вложил в свой голос всю сталь, на которую был способен. — Я просто пригласил девушку на кофе. Разве это преступление?              — Что ты несешь?! — голос Бомгю сорвался на повышенные тона, привлекая внимание проходящих мимо студентов. В его глазах читался не гнев, а шок и полная потерянность.              — Эй, а в чём проблема-то? — надув губы встряла Гёнхи, с неодобрением косясь на Бомгю. — Разве староста не имеет права с кем-то гулять?              Ёнджун почувствовал, как его тошнит от этой сцены. Он не мог больше этого выносить. Единственным спасением было бегство.              — Всё в порядке, Бомгю. Иди домой, — бросил он через плечо и легонько взяв Гёнхи под локоть, не оглядываясь, повёл её прочь по коридору. Он чувствовал на спине пристальный взгляд, который прожигал его насквозь.              На улице Ёнджун почувствовал, как солнце ласково пригревало кожу, но это тепло всё никак не могло пробиться сквозь его ледяную скорлупу. Внутри была лишь оглушающая пустота. Он шёл и неестественно громко смеялся над шуткой Гёнхи, пытаясь непринуждённо поддержать диалог.              Подойдя к месту их «свидания», парень на автомате, как истинный джентльмен, открыл дверь и пригласил внутрь Гёнхи. Ведь именно так настоящие парни ухаживают за девушками?              Когда Ёнджун вошёл внутрь, его обволок насыщенный аромат свежемолотого кофе. Обычно он ощущался уютным, но сейчас показался удушающим и приторным.              Взгляд упал на свободный столик в углу, расположенный подальше от окон.              — Может, сядем здесь? Что думаешь? — Голос прозвучал слишком отрепетировано. Ёнджун даже не ждал ответа, просто направлялся к столу.              Брюнет отодвинул стул для Гёнхи с почти механической вежливостью, затем сам уселся напротив неё с прямой спиной, словно на экзамене.              Кафе было достаточно уютным и тихим. Солнечные лучи играли в хрустальной вазе с одним единственным цветком, отражались в стакане с холодным кофе, слепили в глазах. Ёнджун чувствовал себя актёром на сцене, освещённой слишком яркими софитами. Брюнет рассказывал что-то про пары, про нового преподавателя, про что угодно — лишь бы заполнить неловкую паузу. Его речь была гладкой, как у хорошего диктора, но абсолютно безжизненной.              Он улыбался. Слишком часто и слишком безупречно. Его глаза, обычно такие тёмные и глубокие, сейчас были полностью пустыми.              Гёнхи слушала, вежливо кивая, и медленно размешивала ложкой сахар, который уже давно растворился. Её взгляд скользнул по лицу Ёнджуна — по идеально уложенным волосам, по безупречному воротничку рубашки, по нервно подрагивающей мышце на скуле. Она видела, как его взгляд раз за разом непроизвольно убегает от неё к входной двери, как его пальцы сжимаются в кулак при каждом звоне колокольчика над дверью, как он чуть заметно вздрагивает, если с улицы доносится громкий смех.              Ложка с тихим звоном упала на блюдце. Ёнджун вздрогнул и наконец посмотрел на Гёнхи.              — Неудобно, да? — Перебила она без улыбки.              — Что? — Парень не понял, о чём идёт речь.       — Ну, это свидание. Мне неудобно, словно я на допросе. Или на приёме у очень плохого психолога.              Ёнджун попытался улыбнуться, но получилась жутковатая гримаса.       — Прости. Я… Я просто… нервничаю.       — Понятно, — она кивнула, и в её взгляде промелькнуло нечто колкое. — Со мной всегда так, или только сегодня?       Он не нашёлся, что ответить. Гёнхи выдохнула, отодвинув чашку.       — Ладно, хватит. Давай начистоту. Я тебе хоть чем-то напоминаю его?       Ёнджун остолбенел.       — О чём ты?       — Ну знаешь, — она сделала легкий жест рукой, — блондин, худощавый, вечно тебя ждёт у аудитории. Тот, на кого ты пялился на входе, будто надеялся, что он вломится сюда и заберёт тебя.              Произнесённое вслух ударило Ёнджуна с чудовищной силой. Вся его наигранная уверенность, всё хрупкое сооружение его лжи рухнуло в одно мгновение. Он побледнел. Рука дрогнула, и он едва не уронил свою чашку.              Ёнджун хотел что-то сказать, возразить, но из горла вырвался лишь сдавленный, бессильный звук. Он просто сидел и смотрел на Гёнхи с таким неприкрытым ужасом и стыдом, что любые сомнения у девушки исчезли.              — Боже, — тихо выдохнула Гёнхи, и в её голосе впервые прорвалась обида. — Я-то думала, у меня хоть какой-то шанс был. А, оказывается, нет. Я просто фон?              Это была не насмешка, а констатация факта. И это обезоружило Ёнджуна окончательно. Защитные барьеры рухнули. Он опустил голову, сжав виски пальцами. Ему казалось, что весь зал слышит стук его сердца.              — Ты… Ты не понимаешь, — его голос перешёл на шёпот, хриплый и надломленный. Это был голос того настоящего, израненного Ёнджуна, которого он так яростно пытался спрятать. — Я… Я должен был это сделать. Должен был попытаться. Быть… нормальным.              Он произнёс последнее слово с такой горечью, что Гёнхи поморщилась.              — Нормальным? — Она повторила без выражения. — Сидеть со мной и смотреть на дверь в ожидании другого парня — это твоя версия нормальности? Поздравляю. Получилось очень нормально              Ёнджун ничего не ответил. Он просто сидел сломленный, глядя на свои руки. Всё было кончено. Его жалкий план провалился ещё в самом начале.              Гёнхи посмотрела на него, и её сердце дрогнуло. Она увидела не надменного старосту, а запутавшегося, страдающего мальчишку.              — Слушай, — её голос снова смягчился, — я не знаю, что у тебя в жизни происходит. И, честно говоря, не совсем уверена, хочу ли знать детали, но то, что ты делаешь… — она покачала головой, — это не выход. Разберись с этим, а потом уже кого-то куда-то приглашай. Ты делаешь больно мне и моему самолюбию… но в первую очередь самому себе. Так нельзя.              Гёнхи допила свой кофе и поднялась.              — Мне пора. И… совет на прощание? — Она на мгновение задержалась у стола. — Пока ты сам не поймёшь, чего хочешь, ты будешь ломать всё вокруг. А из таких осколков, — она метко указала на его разбитое состояние, — нормальную жизнь не склеишь.              Девушка ушла, оставив Ёнджуна в полном одиночестве с чувством полнейшего краха. Её слова висели в воздухе, как приговор.              «Разберись с этим».              Теперь бежать было некуда, а прятаться не за кем. Остался только он, его боль и горькое послевкусие от собственной трусости.              Ёнджун сидел неподвижно, уставившись в тёмную поверхность своего кофе. В ней отражалось его искажённое лицо — маска, которая наконец треснула и осыпалась, обнажив дрожащую сущность. Он пытался увидеть в этом отражении того самого «нормального» парня, которым так отчаянно старался стать, но видел лишь испуганные глаза отца.              «Только не становись как он».              Но Ёнджун стал. Не в ярости и не в жестокости, а в трусости. В неспособности быть честным, в готовности ранить невинного человека и своего лучшего друга, лишь бы скрыть собственную «ущербность».              Горькая волна стыда подкатила к горлу. Он сглотнул, чувствуя, как сжимается желудок. Руки, лежавшие на столе, задрожали. Не от холода, а от сдерживаемых эмоций, которые рвались наружу, как дикий зверь из клетки.              Ёнджун вспомнил взгляд Бомгю в коридоре. Не гневный и не обиженный, а полностью уничтоженный, потерянный и преданный. И этот взгляд причинял ему физическую боль, острую и жгучую.              «Я делаю ему больно».              Осознание, пришедшее не изнутри, а извне, от постороннего человека, ударило с новой силой. Он так боялся стать монстром, как его отец, что не заметил, как превратился в другого монстра — в эгоистичного трусливого кукловода, который дергал за ниточки чужих чувств.

***

      Как Ёнджун расплатился и вышел из кафе, он не помнил. Всё плыло перед глазами густым мутным туманом. В себя он пришёл лишь тогда, когда уже бежал со всех ног по направлению к дому. Им двигала лишь одна пронзительная до боли потребность — оказаться там, где его всегда ждали.              Ему так отчаянно хотелось родительского тепла, чтобы кто-то просто был рядом. Чтобы крепкие, добрые руки обняли его, погладили по голове, а тихий голос успокоил: «Мой хороший, всё наладится. Обещаю». И Ёнджун поверил бы. Безоговорочно. Он закрыл бы глаза и утонул бы в материнском тепле, в запахе дома, позволив себе на миг снова стать тем маленьким мальчиком, которого ещё можно было спасти одним лишь объятием.              — Мам! Я дома, — голос прозвучал хрипло и сдавленно, когда он, едва скинув обувь, почти вбежал на кухню.              — Здравствуй, милый, — ласково отозвалась женщина, стоя у плиты и помешивая какой-то суп. — Как день прошёл? — Она обернулась к сыну и застыла. Вопрос повис в воздухе, разбитый о внешний вид сына. Ответ был написан на его лице безжалостными мазками.              Бледное, почти серое лицо, искусанные в кровь губы, заплаканные красные и пустые глаза, и… полностью разбитая душа, смотрящая на неё с немым ужасом.              — Ёнджун-а! Что случилось? — Женщина бросилась к сыну, судорожно вытерев руки о фартук. Её пальцы дрожали, когда она попыталась прикоснуться к его щеке, поймать бегающий, ничего не видящий взгляд. Материнское сердце сжалось в ледяной комок от страха.              — Я… я не послушал тебя, — слова вырвались из пересохшего горла надтреснутым шёпотом, и следом за ними хлынули новые слёзы, беззвучные и оттого ещё более страшные.              — В каком смысле, милый? О чём ты?              — Я стал как он! — вдруг выкрикнул Ёнджун, и голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — Я ослушался тебя! Я превратился в него! Я монстр!              Новая удушающая волна рыданий сковала его горло, не давая больше произнести ни слова. Ёнджун задыхался, тело сотрясалось от беззвучных спазмов, а по всей груди расходилась острая боль.              Он плакал долго, выливая на её плечо всё накопленное за последние месяцы отчаяние, гнев и страх. А она просто держала его, качала из стороны в сторону и шептала утешения, как когда-то много лет назад.              Мама была его якорем, единственной точкой опоры в мире, который рушился на его глазах.              — Дыши, сынок. Дыши, мой хороший. Всё хорошо, я тут, я с тобой, — женщина, сама чуть не плача, гладила его по спине, по голове, пытаясь поймать взгляд. — Вдохни со мной. Вот так. Ещё раз.              Когда слёзы наконец иссякли, Ёнджун почувствовал себя совершенно опустошённым, но странно лёгким, будто из него вынули раскалённый тяжёлый камень. Он не отпускал мать, а она, понимая, что он ещё не готов говорить, просто повела его в гостиную, усадила на диван и накрыла мягким пледом, словно он и правда был снова тем маленьким мальчиком.              Приступ паники постепенно начал отступать, оставляя после себя лишь окончательную опустошённость и дрожь в коленях. Ёнджун обмяк, уткнувшись лбом в её плечо, как когда-то в детстве после особенно страшного кошмара       Тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Ёнджуна и успокаивающим гулом материнского голоса, длилась несколько минут. Женщина не отпускала его, а продолжала гладить. По спине, по волосам — медленные движения, которые по крупицам возвращали его к реальности.              — Сынок, — голос прозвучал очень тихо, почти шёпотом, словно она боялась спугнуть хрупкое спокойствие. — Посмотри на меня.              Мама мягко отодвинула его, держа за плечи, и сердце сжалось с новой силой, когда она увидела лицо сына вблизи. Заплаканное и опустошённое с абсолютно неживым взглядом.              — Ты сказал, что стал как он, — напомнила она без упрёка, лишь желание понять. — Объясни мне, милый. Что ты сделал? Что заставило тебя так думать?              Ёнджун опустил глаза, не в силах выдержать её проницательный, полный любви и тревоги взгляд. Его пальцы судорожно сжали край её фартука.              — Я… — он сглотнул ком в горле, — разбил зеркало. В ванной… не у нас. Просто… разбил. Увидел в нём его… в своём… — слова рвались обрывочно, бессвязно. — А ещё… в универе. Чуть не ударил одного парня. Хансоля. Я так зол был внутри… едва сдержался. Прямо как он, да…? — Ёнджун поднял на мать умоляющий взгляд, ища в родных глазах подтверждения своим самым страшным опасениям.              Женщина слушала не перебивая, и её лицо стало печальным. Она качала головой, но не в осуждение, а с каким-то горьким пониманием.              — И ещё… — Ёнджун закрыл глаза, и новые слёзы покатились из-под сомкнутых век. Это было самое страшное признание. — Я причиняю боль самому дорогому человеку. Самому лучшему… Бомгю. Я… я использую его. Пытаюсь сделать больно, чтобы… чтобы оттолкнуть. Чтобы спрятаться. Прямо как он использовал нас с тобой.              Ёнджун замолк затаив дыхание, ожидая её реакции. Ожидая увидеть в глазах тот самый ужас и разочарование, которых он боялся больше всего на свете.              Но то, что он увидел, заставило его замереть. На лице не было ни ужаса, ни гнева, была лишь бесконечная печаль и… понимание. Её глаза тоже блестели от слёз.              — Ёнджун-а, — она снова притянула сына к себе, и объятия стали крепче, — мой мальчик. Мой глупый, запутавшийся мальчик.              Женщина откинулась назад, снова посмотрев брюнету в лицо.              — Ты слушай меня сейчас очень внимательно. Да, твой отец ломал вещи, и он бил людей. Но не потому, что злился, а потому что был слаб. Потому что не мог справиться со своей болью иначе. — Она говорила тихо, но очень чётко. — А ты знаешь, что сделал ты? Ты сдержался. Не ударил того парня. Ты разбил зеркало, но не человека. Видишь разницу?              Ёнджун смотрел на неё широко раскрытыми глазами, как будто впервые слышал такие слова.              — А что касается Бомгю… — её губы тронула грустная, но ласковая улыбка, — использовать человека — это обманывать его для своей выгоды, причинять боль без причины. А ты… ты, я слышу, просто сам себе причиняешь боль, потому что не знаешь, как поступить по-другому. Это совсем не одно и то же.              Она взяла его лицо в свои руки.              — Ты не монстр, Ёнджун. Ты не он. Ты — мой сын. Ты — тот, кто борется. И тот, кто любит так сильно, что это его самого пугает. И в этом нет ничего ненормального. Ничего.              Впервые за этот вечер, за многие дни и недели, ледяная глыба в груди Ёнджуна дрогнула и дала трещину. Он не почувствовал мгновенного облегчения, но он почувствовал нечто другое — возможность того, что его мать права. Что его крепость одиночества и самонаказания не вечна. И что в мире, возможно, есть хотя бы один человек, который видит его не монстром, а просто несчастным мальчиком.              И Ёнджун снова разрыдался. Но на этот раз не от отчаяния, а от смирения и первой крошечной искры надежды. Он обнял мать так крепко, как будто боялся, что она исчезнет.              — Сиди, я сейчас, — ласково сказала она и вышла на кухню.              Вернулась мама с двумя кружками горячего чая. Аромат мяты и мёда мягко заполнил пространство, смешавшись с привычным запахом дома — запахом безопасности и покоя. Она села рядом, протянула ему кружку и их взгляды встретились. В её глазах не было ни капли осуждения, лишь бесконечная материнская любовь и решимость быть его опорой.              — Мам, — его голос был тихим и осипшим от слёз, — а что мне теперь делать? И с Бомгю…? Я… я так боюсь, что всё испортил.              Женщина вздохнула, обхватив свои ладонями тёплую кружку.              — Милый, ты должен начать с себя. Пока ты видишь в себе только его черты, ты будешь отталкивать всех, кто тебя любит. Ты должен поверить, что ты — другой. — Она сделала паузу, глядя на него. — А с Бомгю… ему нужно говорить. Говорить правду. Не пытаться сделать ему больно, а сказать, что тебе больно и страшно. Он заслуживает знать, что происходит у тебя в голове.              Ёнджун молча кивнул, прижав горячую кружку к груди. Тепло проникало внутрь, оттаивая остатки льда. Он знал, что мама права. Путь к исцелению и к Бомгю лежал не через побег, а через честность. Самую страшную и самую необходимую. И впервые за долгое время у него появились силы, чтобы сделать этот первый шаг.