Дорога смелости

На следующий день после визита в поместье Гермиона словно проснулась с тяжелейшим похмельем. По возвращении домой, несмотря на испуг, она всё ещё была окрылена охватившими её новыми, свежими эмоциями. Сочувствие, понимание, участие — всё это она внезапно испытала. Возбуждение, нежность. Неожиданно для самой себя она оказалась живой. Мечась по квартире, словно безумная, Гермиона то и дело возвращалась мыслями к тому, что происходило с ней некоторое время назад. Противоречия пылали в груди, её переполняли смущение и трепет. До кончиков пальцев разливалась приятная тревога, точно такая же, как и в момент близости. Поток усиливался, накрывая её с головой, пока, непривыкшая к подобному обилию чувств, Гермиона не начала тонуть. Трепета становилось всё меньше, тревоги и страха — всё больше. Наваждение схлынуло довольно быстро. Мощная волна забрала с собой последние силы, а взамен её догнала неумолимая реальность. Всё новое означало опасное и неправильное. И вот, она снова бросилась в омут с головой вразрез со своими правилами и любым здравым смыслом. Осознание переросло в панику. Наступившее опустошение было сильным, похожим на сиюминутную абстиненцию, на столкновение с бетонной стеной на полной скорости. Пытаясь заглушить голос разума, Гермиона прикончила открытую бутылку вина и уснула даже без участия Зелья сна без сновидений. Ей совершенно ничего не снилось. Наверное, психика и так находилась в достаточном потрясении. Следовательно, отчасти это и было похмелье. Паническое состояние притупилось, превратившись в маячившую на фоне опасность. После первого же бокала Гермиона не выдержала и расплакалась. Что же она наделала? И как с ней могло такое произойти? Наивная идиотка, обменявшая свои принципы на минутку человеческого тепла. От жалости к себе стало только хуже. Горло перехватило, ладони свело в судороге. Поспешно вытирая слёзы — будто их мог кто-то увидеть и осудить её — она думала о том, что окончательно предала себя. Вся привычная жизнь была разрушена: она потеряла любимую должность, разорвала отношения со своей первой — самой важной — любовью, отвернулась от друзей, с которыми всегда была крепко связана. И теперь — это. Неужели она стала настолько одинока, что в поисках простого утешения потеряла голову и бросилась в объятия своего врага? Гермиона могла выбрать кого угодно, но она предпочла самый опасный и унизительный вариант. Иначе как помутнением объяснить произошедшее накануне она не могла, но это было бы слишком легко. Гермиона никогда не бывала к себе снисходительна и не имела привычки искать оправдания. Нет, она намеренно продолжила путь разрушения и ввергла себя в ещё большие проблемы. Вот что это было. Всё случилось осознанно, и она этого, чёрт побери, хотела. Она хотела этого и в первый раз, ещё до того, как яд передался ей через прямой контакт со слюной. Она посчитала его привлекательным, она жалела его, она доверила ему свои планы, доверила себя. Как обычная недалёкая девчонка, сбитая с толку мимолётным вниманием мужчины, повисла у него на шее. Неужели она всерьёз считала, что обладает достаточным умом и хладнокровием для работы на подобной должности? Как это произошло? Сейчас, будто придя в себя после гипноза, она даже не могла вспомнить, в какой именно момент ощутила это желание, притяжение, мысль о том, что они могли бы… Разум по-прежнему воспринимал соучастника преступления врагом, но в моменте её тело повиновалось ему так, словно в жизни не было ничего более привычного, чем находиться в объятиях этого человека. Человека, который всегда был для неё не кем иным, как отождествлением всего неприятельского, во всём волшебном мире полной противоположностью ей и тому, во что она верила. Вспоминать подробности было до ужаса стыдно и страшно. Каждое мгновение их близости ощущалось чудесно. Обманчиво чудесно, да. Малфой наверняка легко раскусил её слабость и теперь готовил свою месть. За её жёсткость, неумолимость, за жалобу Кингсли, показания в суде или чёрт знает за что ещё. За то, кто она такая. У него не было причин желать ей добра, но в своей голове она никак не могла сложить воедино двух человек — того, кто оскорблял её, с кем любой разговор скатывался в ругань, и того, кто вывернул перед ней все отцовские подзатыльники, а потом улыбался, глазами, и растерянно поглаживал её плечи. Впрочем, воспоминания всё ещё могли быть недостоверны. Не зря же Визенгамот по-прежнему считал их лишь косвенными доказательствами в суде. Она и своим собственным воспоминаниям бы не доверяла. После того вечера в Гринграсс-Холле Гермиона была растеряна и пристыжена, но теперь всё представлялось совсем иначе. Её саму от себя тошнило. Тошнило от собственной доверчивой глупости. Никогда в своей жизни она не оказывалась в такой унизительной ситуации. Случайные интрижки казались ей безумием, она их втайне презирала. Но если прошлый раз можно было забыть, сославшись на алкоголь, — стереть из памяти то, что произошло накануне, она не могла. Позволила себе просить о помощи чужого человека, позволила себе предположить, что он не совсем чужой. Чувство вины разрывало её на куски, и она проклинала тот миг, когда позволила себе стать мягче и слабее. Находясь на своей должности, она нарушила все мыслимые правила, и теперь её ждало наказание. Что оставалось делать? Сознаться Кингсли, попросить помощь у Гарри? Лучше спрыгнуть с Тауэрского моста, и тогда ей не придётся признаваться друзьям, что она такая наивная идиотка. Мысли о сведении счётов с жизнью не входили в её привычную утреннюю рутину по воскресеньям, но в этот раз, давясь горячим чаем и едва сдерживая подкатывающую снова истерику, она гладила кота и получила новое послание от своего самого страстного поклонника. Дрожащие пальцы быстро вскрыли конверт. «Привет, грязнокровка…» — Иди к чёрту, — воскликнула она, сразу же небрежно скомкав письмо и отправив его в противоположную стену. Такая вот ностальгическая привычка, Гермиона. Чёртов Малфой плотно засел у неё в голове. Она в отчаянии закрыла руками лицо. Только расчётливый манипулятор мог после всего случившегося взять и назвать её «Гермионой». Вот он кто. Расчётливый манипулятор — сын своего отца. Сколько бы времени ни прошло, он не мог так сильно измениться. Он навсегда останется тем самым невыносимым мальчишкой, которого с пелёнок учили ненавидеть ей подобных. Даже рассказы Луны о том, как он таскал ей в темницу еду с барского стола и прятал в салфетке Экстракт бадьяна, не должны влиять на неё. Или всё-таки должны? Почему она вообще об этом размышляет? Гермиона фыркнула, прогоняя Живоглота с колен. Приговор Драко Малфою был снова вынесен, и вместе с тем предстала дальнейшая стратегия поведения — никаких взаимодействий за пределами Инспекции, продолжать делать вид, что ничего не произошло. Пусть он знает, что ему не удастся контролировать ситуацию. Пусть знает, с кем имеет дело. Следом было решено провести выходной в Лондоне, чтобы отвлечься и выбрать Рону подарок на день рождения. Она ведь должна, наверное, его поздравить? Даже если они разошлись и Рон устроил свою личную жизнь, она должна восстановить связь с близкими друзьями, иначе и быть не могло. Они по-прежнему были её единственной семьёй. Подняв с пола письмо с очередными угрозами и распрямив его, Гермиона всё ещё не стала его читать, а вложила в ежедневник и оставила на столе. Раз она спустилась в самую нижнюю точку, пора начать из неё выбираться.

***

По воскресеньям Косая аллея обычно была заполнена людьми, но в период после зимних праздников произошло затишье. Гермионе же впервые в жизни хотелось затеряться в толпе. В последнее время она редко бывала здесь, избегая встретить Джорджа или Рона, но сегодня, наоборот, решила заземлить себя после потрясений. Эмоции мотали её из стороны в сторону как на качелях, и теперь она была твёрдо уверена — с Роном они жили абсолютно разными жизнями, а значит, прятаться от него и его семьи она не была намерена. Наверное, этим она и руководствовалась, когда решила, что наведаться первым делом в магазинчик Уизли будет вполне символично. Пусть знают, что она никого из них нарочно не избегает. — Гермиона! — воскликнул Джордж, завидев её среди немногочисленных посетителей. Он выглядел обескураженным и даже не успел с привычной ловкостью подобрать для неё остроумное приветствие. — А я говорил Рону, что «Антигравитационные зонты» привлекут покупателей даже из числа тех, кто заглядывает к нам нечасто, — наконец сказал он и просиял. Гермиона улыбнулась, поощряя его за искренние старания, и окинула взглядом магазинчик. За то время, что её здесь не было, произошли некоторые перестановки. Сменился декор с зимнего на весенний, на прилавках появилось множество новых замысловатых вещиц — в целом всё выглядело точно так же, но не покидало стойкое ощущение того, что она уже не являлась частью этого маленького мирка. — Я лишь заглянула поздороваться, у меня здесь дела, — отмахнулась Гермиона. — Ты один? На самом деле, её не особенно это интересовало, но она зачем-то спросила. — Нет, Рон ушёл на перерыв, но скоро вернётся, — ответил Джордж, и повисла неловкая пауза. Обоим было ясно, что Гермиону не волновало, когда вернётся Рон, поэтому она сразу же спросила: — Чего у вас тут новенького? Как будто её всерьёз интересовали все эти шутливые изобретения. Впрочем, сейчас было действительно любопытно послушать. С Джорджем всегда можно было легко побеседовать на несерьёзные темы, но вместе с тем были в его лучистом взгляде такая мудрость и понимание, коих ей хватало даже между строк. Становясь старше, Гермиона разглядела в нём без сомнений самого умного из братьев, и, к сожалению, произошедшая с Фредом трагедия навсегда сделала его не по возрасту самым старшим. Он отпустил парочку покупателей и принялся увлечённо рассказывать об «Антигравитационных зонтах», которые бесконтрольно парили над головой, и прочих бесполезных вещицах. Джордж прекрасно знал, что именно Гермионе будет неинтересно, и всегда старался занять её самой нелепой чепухой, особенно тогда, когда ей действительно требовалось отвлечься. Затем он повёл её в другую часть магазина, чтобы показать их главную и самую дурацкую обновку — «Карусель бестолкового шутника». В центре зала стояло огромное сооружение, действительно похожее на карусель, только вместо лошадей в ней вращались смешные и нелепые фигуры волшебников разных мастей. Они двигались в совершенном диссонансе друг с другом и со звучащей изнутри конструкции слегка безумной музыкой. Каждой фигурке соответствовало определённое шутливое изобретение, которое можно было приобрести в магазинчике. Гермиона всерьёз забавлялась, наблюдая за их неуклюжими танцами и вспомнив, насколько абсурдными могли быть выдумки в этой семье. — Что ж, — наконец сказал Джордж. — Я передам Рону привет… Но мне пора возвращаться за работу. Намёк был ясен, и хотя Гермиону он слегка смутил, она тут же подумала, что действительно не была готова видеться с Роном. Точнее, не испытывала никакого желания этого делать. — Конечно, — она благодарно улыбнулась. — Я как-нибудь ещё загляну… Редко удаётся вырваться. — Ага, — Джордж понимающе кивнул. Они попрощались довольно быстро, и Гермиона вышла из магазинчика Уизли в приподнятом настроении. Внутри царили противоречивые эмоции — она была рада ни к чему не обязывающей болтовне, но в то же время уяснила, что день рождения Рона в этом году она точно вынуждена будет пропустить. Она продолжала обманываться, говоря себе, что после выхода из столь долгих отношений сможет обхитрить реальность и понести минимальные потери. Но это ложное впечатление создавалось в том числе потому, что — Гермиона внезапно осознала — она скучала по прошлой жизни, наверное, скучала по другу-Рону, но по их жизни вдвоём — нет. О ней она практически не вспоминала. Поразительно. У неё даже эмоций от разрыва не случилось, как у всех нормальных людей. Это было до нелепого смешно, но в то же время очень грустно. Впрочем, Гермиона всё равно собиралась его поздравить, а значит, ей нужно было выбрать подарок. Обычно она старалась придумать что-то оригинальное, но в этот раз ей было всё равно на выдумки, поэтому она направилась прямиком в квиддичную лавку. Даже запах этого места её немного раздражал. Он хоть и был объективно приятным — кожа, масла, дерево, — вызывал не самые приятные ассоциации. Осматриваясь по сторонам, Гермиона стала разглядывать разные аксессуары и новинки и забредала всё глубже в недра магазинчика. Она была искренне рада больше не торчать в любую погоду на трибунах только за компанию. Внимание привлекла книга с многообещающим названием «Магический спорт и социальная иерархия. История покровительств в Лиге Британии и Ирландии», и Гермиона невольно увлеклась её содержимым. В подобных книгах всегда было много известных ей фамилий. Выходцы из некоторых семей буквально в каждом поколении блистали на поле, а другие — правили балом с трибун, размахивая увесистыми мешками галлеонов. Гермиона вдруг подумала про Драко Малфоя. В его воспоминаниях он часто бывал с отцом на играх или дружеских тренировках с влиятельными людьми. Квиддич и для него был важной частью жизни, но теперь Гермиона не знала, сохранился ли этот интерес. В Азкабане точно не было сборной. Мысли о нём нагрянули неосознанно, и хотя она всё ещё на себя жутко злилась, не забыв об официальном положении, согласно которому Драко Малфой был всего лишь наглым манипулятором, в моменте возникшие ассоциации вызвали скорее любопытство и интригующее ощущение некой тайны. Она невольно вспомнила его в слизеринской форме, и вдруг представила — себя и Малфоя, в Хогвартсе. Это было до смешного абсурдно даже в её голове, стало ужасно неловко, словно кто-то мог прочесть её мысли. Нужно было ещё свыкнуться с тем, что Малфой, которого она — случайно — целовала, и светловолосый задира из его воспоминаний — один и тот же человек. Поверить в это было практически невозможно, хотя свойственное ему слегка надменное скучающее выражение лица всё ещё сохранилось. Гермиона совершенно бесстыже зарделась и захлопнула книгу. Она терпеть не могла квиддич. Даже в фантазиях. На двери магазина звякнул колокольчик, и она, наверное, не обратила бы на это внимания, если бы следом не послышался до боли знакомый голос. — Да ладно тебе, он догадывается, что ты собираешься подготовить подарок, — весело щебетала Джинни. — Мы не виноваты, что он работает в соседнем здании. — Я понимаю, — смущенно ответил другой голос. — Но я бы хотела, чтобы это было сюрпризом, понимаешь? — Ты уже знаешь, что собираешься купить? — О да, я изучила весь каталог «Атертон Атлетик»… Где же оно… Скорее там, где представлены новинки. Ах, вот, смотри! — Ого… Выглядит потрясно, — с восхищением протянула Джинни. — Но довольно громоздкая штука. — Я уже придумала, куда его спрятать. Знаешь, Рон не самый любопытный, когда дело касается домашнего хранения. Джинни многозначительно усмехнулась. — Даже если ты оставишь коробку на самом видном месте… Другой голос заливисто рассмеялся, он тоже был очень знакомым. — Может, глянуть ещё что-нибудь… Ой, привет, Гермиона. Гермиона так и застыла на месте с непонятно откуда взявшейся полуулыбкой на губах. Она захлопнула книгу, но продолжила держать её в руках. Слова про домашнее хранение буквально осели на языке. Была ли она удивлена? Сказать сложно. Её уже мало что удивляло. — Габриэль… Джинни, — она многозначительно взглянула на подругу. — И вот, мы все здесь. Квиддич объединяет, м? Габриэль засмеялась, и она как будто бы даже не была смущена. Может, она хотела узнать ещё что-нибудь про Лондон? Например, любимые места Рона в его магловской части. Гермиона могла бы составить для неё небольшой путеводитель. Она вдруг подумала о том, что Габриэль же, чёрт возьми, было лет восемнадцать. А на вид и того меньше. Нет, она не злилась. Ей почему-то внезапно стало весело. Джинни с лицом, полным страдания, вздохнула и покачала головой. Как мило, что она взялась помочь новоиспечённой подружке с подарком. Впрочем, Габриэль ведь давно была членом семьи, верно? Гермиона с трудом сохранила нейтральное выражение лица. — Ты уже что-то выбрала? — наконец спросила Джинни неуверенно. Что она ещё могла спросить? Гермиона хотела бы заверить её, что всё в порядке, но лишь задумчиво закусила губу, взглянула на обложку своей книги и заботливо поставила её обратно на полку. — Нет. Я вспомнила, что меня тошнит от квиддича.

***

Драко практически насильно заставил себя прекратить свои скитания вокруг Омута памяти и теперь совершенно не знал, чем себя занять. После того, как воришка Грейнджер упорхнула в закат со всеми его сокровищами, это уже не имело для него прежнего интереса. До того момента он исправно наведывался в библиотеку и нить за нитью распутывал клубок своей жизни. Он не солгал — занятие было хоть и не слишком приятным, однако терапевтичным. Отчасти он был даже благодарен Грейнджер за то, что она по сути заставила его на это пойти. Конечно, Драко не касался самых мрачных эпизодов своего прошлого, но этого и не требовалось. Она ведь хотела видеть не его, а других. Всех, кроме него. До недавнего времени само его присутствие в этих воспоминаниях вызывало у неё только раздражение. И он, словно голодный пёс, бежал на это раздражение, как на ядовитую приманку. Он ощущал теперь предельно ясно — ему хотелось, чтобы она смотрела. Когда она видела, его это завораживало. Действительно видела. Наглого засранца, того самого, которого в школе она терпеть не могла. Пусть смотрит и упивается собственным благочестием. Пусть мучается от осознания, во что вляпалась. Её эмоции, которые она с самого начала старалась свести к минимуму, с каждым разом всё меньше поддавались контролю. Наблюдение за этим болезненным процессом доставляло ему особенное удовольствие. Охваченный исследовательским азартом, Драко хотел знать о них всё. Он стойко сносил холод и грелся в разрушительном жаре огня. Эмоциями этими было встречено каждое его слово, а может, так и было с самого начала, просто он сам стал более наблюдательным. Но всё же он странным образом был уверен в обратном. Что-то изменилось. Они целовали друг друга по обоюдному желанию. Что-то должно было измениться. Этому предшествовало диковинное событие. Повинуясь неведомому порыву, он решился показать Грейнджер то, чего прежде никто не видел. Себя, в самом уязвимом положении. Наверное, ещё несколько месяцев назад он не мог бы даже представить, что это станет возможно. Но то ли желание в первом ряду наблюдать, как распадаются куски железа, то ли жажда недостижимого сочувствия побудили его взять с собой в тюремную камеру самую строгую надзирательницу. Хотел ли он почувствовать именно эту реакцию? В глубине души, наверное, да. Но тем она и разозлила его больше всего. Она оправдала его самые сокровенные ожидания. К этому он был готов только частично. С молоком матери Драко усвоил, что эмоции — это удел слабых. Люди его круга были выше их низменных проявлений. Но вот что любопытно — с того момента, как вступил в силу оправдательный приговор, эмоции эти каждый раз представали ярким доказательством его свободы. В Азкабане их не было. Ни радости, ни злости. Там не было сочувствия, не было и ненависти. Там не было ничего. Осознание этой простой истины пришло внезапно, когда в вакууме тюремной камеры он ощутил ярость и отчаяние своей надзирательницы. Сам он их тогда не испытывал. Для малыша Драко она была лишь грязнокровной подружкой звёздного мальчика, который отказал ему в дружбе. Такой она была и для его родителей. Так он называл её ещё недавно сам с собой, давно не вкладывая в это слово прежнего важного смысла. Но вот незадача — малыш Драко потерпел фиаско на старте, а вместо невзрачной зубрилки перед ним вопреки всем ожиданиям каждый чёртов раз являлась холодная снаружи, но очень горячая внутри мисс Грейнджер. Сильная, категоричная, требующая от него поступков. Заслужить кусочек её одобрения было практически невозможно, но каким-то образом — во взгляде, легкой улыбке, движении плеч, касании губ — у него это получилось. И одобрение это прокричало — ты виноват, Драко. Ты виноват. Но перед тобой целая жизнь, чтобы исправиться. Он не знал, когда именно это произошло, но в тот момент он ей поверил. Драко всегда избегал эмоциональной оценки происходящего. Этого избегали его родители, его друзья. Понятиями долга и малфоевской чести он жил до восемнадцати лет. Принял метку, принял убеждения вопреки своему нечеловеческому страху. Что было дальше? Всё это оказалось такой чушью собачьей, что ему хотелось рвать на себе волосы. А то, что раньше было для него дурным воспитанием, несдержанностью и слабостью, — эмоции, дикие, а иногда, наоборот, рациональные, — стало самым желанным проявлением жизни. Грейнджер всё ещё боялась этих эмоций, а он — страстно желал испытать всю мощь её урагана, готовый после этого отстроить себя заново. — Надеюсь, я не помешал каким-то очень серьёзным размышлениям. Тео зашёл в гостиную аккурат в тот момент, когда Драко с нездоровым азартом изогнул губы в улыбке, уставившись куда-то в край гобелена. В руках его была палочка — он занимался с ней по учебнику чар для четвёртого курса, но последние полчаса задание было забыто. — Помешал, и я тебе за это благодарен. Чёрт знает, до чего я так могу додуматься, — протянул он в ответ и, выходя из оцепенения, потёр глаза. — Нашёл что-нибудь интересное? Нотт держал в руках несколько книг. Трепетно, совсем как ещё одна зубрилка в его жизни. — О, полно всего. Думаю захватить парочку домой, если ты не против. Эти не представляют особой ценности, но довольно редки. Драко лишь пренебрежительно махнул рукой. — Они твои. Мне они не нужны. Тео усмехнулся, поглядывая на друга с любопытством. Он подошёл ближе и уселся в кресло напротив. — Как продвигается? — спросил он осторожно. Драко отложил палочку к учебникам, обозначая конец своих утомительных занятий. — Потихоньку. В голове уже не такой бардак. — Рад это слышать, — сказал Тео, задумчиво барабаня по коленке. — Может, хочешь полетать? Драко усмехнулся, поднимая на друга глаза. Это предложение его позабавило. Он вдруг подумал, что Нотту наверняка было не охота возвращаться домой так рано, и сам бы он с удовольствием предпочёл заняться чем угодно, кроме того, что ему суждено было сегодня сделать. — Я думал, ты ненавидишь квиддич. — Без участия бладжеров он не так уж и плох, — выдал Нотт, чем позабавил их обоих. — Тогда уж и без метлы, — засмеялся Драко. — На самом деле… У меня ещё есть некоторые дела, так что… Тео удивлённо поднял бровь. — Звучит таинственно для вчерашнего затворника. — Ничего особенного, — пожал плечами Драко. — Собираюсь к Астории. Нотт как будто смутился и кивнул. — Что ж… Передавай ей привет. Его пальцы снова забарабанили по колену, и, заметив эту реакцию, Драко вдруг подумал, что никогда всерьёз не интересовался, чем занималась Астория до того, как он вышел из тюрьмы. Она материализовалась рядом с ним естественным образом вместе со всеми своими светскими вечерами и пониманием, и по существу ему не было так уж интересно ничего, кроме её фактического присутствия в качестве источника мягкой феминной энергии. Наверное, ей было бы обидно об этом узнать. Впрочем, он даже не был уверен, что именно могло быть для неё обидным. Она постоянно твердила, что он не виноват, но никогда не уточняла своё мнение на этот счёт. В последние недели они практически не общались, и, возможно, она всё же была обижена. А может, ей было наплевать, и она действительно считала, что он был не виноват. С ней он ничего не мог понять, да и понимать не пытался. И хотя он предпочёл бы оставить всё как есть, надеясь, что ситуация разрешится без его участия, Нарцисса была права — он должен был сказать обо всём вслух, а потому решил, что чем быстрее состоится этот разговор, тем лучше. Поспешив распрощаться с другом, он направился к камину. Гринграсс-Холл в обычное время был практически неузнаваем. Драко даже подумал, что ошибся адресом, но в момент, когда он появился в гостиной, туда вошла и Дафна Гринграсс, а её недовольное лицо было невозможно ни с чем спутать. — Привет, — сухо сказала она. — Астория говорила, что ты собираешься прийти. Её взгляд цепко прошёлся по всей его фигуре, но больше она ничего не сказала, только оставила неприятный осадок от своего холодного приветствия. В школе они с Дафной не были ни друзьями, ни врагами. Однако её дружба — или что-то большее — с младшим братом Пэнси ясно давала понять, что сейчас они были по разные стороны баррикад. Домашний эльф проводил Драко в небольшой салон, в котором они в прошлый раз собрались к концу вечеринки, и, следуя по скудно освещённому коридору поместья, он ощутил себя так, словно вернулся на место преступления. Этот коридор напоминал ему совершенно не о том, о чём он должен был думать перед тем, как расставить все точки над «и» с Асторией. Пробежавшись глазами по зеркальной поверхности в нишах между панелями, он готов был поклясться, что в их отражениях мелькнуло что-то красное. Подзабытое на фоне новых тревог неприятное чувство долга перед Асторией снова завладело им, но оно было совершенно другим. В нём больше не было беспочвенной злости и раздражения. Он и сам не заметил, как эти чувства постепенно его покинули. Почему-то на этот раз вина не ощущалась тяжелым грузом. Наоборот, он чувствовал себя окрылённым и ничего не мог с этим поделать, даже несмотря на то, что осознавал всю щепетильность ситуации. Как будто его должны были непременно простить, потому что теперь у него было особое, веское оправдание. Оправдание, никак не связанное с Азкабаном. Всё казалось ему ясным и понятным. Вплоть до того момента, как он открыл дверь в гостиную и увидел саму Асторию. Она стояла — конечно — возле проигрывателя и лёгким движением палочки управлялась с целой стопкой пластинок. Из проигрывателя лилась приятная классическая музыка, которую она, должно быть, подбирала для какого-нибудь будущего мероприятия. Когда он зашёл, она обернулась и тепло улыбнулась ему в знак приветствия. — Как тебе? — спросила она и, не дожидаясь его ответа, сказала: — Мне очень нравится эта композиция. Простая, но… есть в ней что-то. — Ага, — протянул Драко, подходя ближе, но не слишком. — Кажется знакомой. Астория просияла, довольная тем, что он это заметил. — Она звучала на прошлом вечере. — Точно. Астория как будто о чём-то задумалась, затем повернулась к нему, и лицо её приобрело совершенно другое, непроницаемое выражение. Она сделала шаг навстречу, чем заставила его слегка насторожиться. Драко вдруг отчётливо ощутил — он совсем не знал, чего от неё можно было ожидать. Она была для него закрытой книгой, которую он не потрудился изучить даже мельком. — О чём же будет наш разговор? — осведомилась она и слегка прищурилась. — Уверена, о чём-то важном. Драко сложил руки за спиной и кивнул. — Я хотел поблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделала с тех пор, как я вернулся. Я чувствую, что недостаточно выразил свою… признательность. Астория слегка приподняла бровь, очевидно, пытаясь понять, что на него нашло. Взгляд её сочился недоверием, но губы по прежнему были изогнуты в подобии улыбки. Поразительно, как эта улыбка словно навечно запечатлелась на её лице. — Как любезно с твоей стороны, Драко. Все мы повинуемся чувству долга перед близкими, верно? — проговорила она с некоторым искусственным задором. — Уверена, ты сделал бы для меня то же самое. Он ощутил, как лицо его слегка онемело, и подумал, насколько его выражение сейчас не соответствовало её ожиданиям. — Не думаю, что во мне достаточно подобного благородства, — признался он без прикрас. Астория снова потеплела, смотря на него снисходительно, как на ребёнка. — Не будь к себе так строг, ты не виноват… — О нет, я виноват, — резко перебил её Драко. — Я виноват, Астория. Прекрати это повторять. Она сжала губы, становясь к несмышлёнышу немного строже. — Но ты это не выбирал, так же? Астория словно пыталась подсказать ему верный ответ. — Я выбрал! — воспротивился он, весьма жестоким образом не давая ей как обычно закрыть себе рот. — Я сделал этот выбор сам. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — с улыбкой надавила она деликатно. — Я сделал выбор из чувства собственного превосходства! — он ударил себя в грудь. — Я считал себя лучше других, ясно? А ещё знаешь почему? Из-за грёбаного чувства долга! К чёрту это чувство долга, вот что я думаю! Она быстро заморгала, пытаясь подобрать нужную реакцию, и так сильно напомнила ему его мать с её привычкой прятать свои чувства, что это было даже жутко. — Драко, это в прошлом, — сказала жёстко, как отрезала. — Тебя заставили. Ему невольно стало казаться, что он сходил с ума и говорил со стеной. — Не надо придумывать мне оправдания, чтобы встроить меня в свою идеальную картину! Ты не можешь спланировать всё на свете! Смирись с этим, Астория, у нас ведь нет ничего общего! Поток его слов был, очевидно, неуместно откровенным для неё. На этом моменте Астория не выдержала. Она громко топнула ногой и воскликнула. — Прекрати нести чушь! Я не собираюсь это слушать! — затем она будто по щелчку пальцев затихла и продолжила, слегка приблизившись к нему. Тон её стал непривычно холодным, но слова всё ещё оставались правильными и подходящими. — Это лишь этап твоего исцеления, Драко. Поэтому я и дала тебе нужное пространство. Всё наладится, вот увидишь. — Нет, — спокойно сказал он, отказываясь верить в этот диалог. — Да, — с нажимом процедила она. — Иди домой и отдохни. Внутри себя он оказался в абсолютном тупике, а потому ему оставалось только одно — произнести прямо то, что он всё это время имел в виду, тем самым поставив её в безвыходное положение. — Я не хочу тебя обманывать. Я не испытываю к тебе тех чувств, которых ты заслуживаешь, Астория. Она замерла и слегка отшатнулась, словно пытаясь отдалиться от того, что только что услышала, но тут раздался хлопок аппарации, и появление домашнего эльфа прервало его терпящее крах чистосердечное признание. — Хозяйка! — воскликнул эльф, сгибаясь пополам в поклоне. — Сквики сказал им подождать в гостиной, но они не захотели! В коридоре раздался какой-то шум, приглушенный всё ещё играющей на фоне пластинкой, Астория вздрогнула и отпрянула в сторону. — Что? Кто, Сквики? Дверь распахнулась, и ответ стал ясен быстрее, чем она успела ответить. Три аврора протиснулись друг за другом в комнату, пачкая своими ботинками безупречный паркет Гринграсс-Холла. — Прошу прощения за вторжение, мисс Гринграсс, — сказал один из них, приземистый колдун средних лет, доставая свой жетон. — Мистер Малфой, вы обвиняетесь в нападении на сотрудника Министерства магии и нарушении условий досрочного освобождения. Мы прибыли для того, чтобы сопроводить вас в следственный изолятор для дальнейших выяснений обстоятельств. Драко оцепенел, ощущая как кровь застыла в его жилах, а внутренности провалились куда-то в ледяную бездну. Мир сжался до размера этой комнаты и до неестественно голубых глаз аврора, который нацелил на него свою палочку. Он чувствовал на себе взгляд Астории, но даже не осмелился к ней повернуться. — Это какая-то ошибка… — пробормотала она. — О нет, — обречённо ответил он, поднимая перед собой запястья в том самом жесте, которым он восемь лет подряд приветствовал тюремного надзирателя. — Это не ошибка.