Отдел под номером шесть.

Дверь палаты захлопнулась за ними с глухим стуком, будто отрезая от кошмара. Трое интернов стояли в коридоре, освещённые мерцающими аварийными лампами, их тени дрожали на стенах, как испуганные животные. Лололошка опёрся о стену, его пальцы впились в холодный пластик панелей, оставляя влажные отпечатки. Голова кружилась, перед глазами плыли пятна — алые и фиолетовые, как та странная кровь. — Это... это было... — Молли задыхалась, её пальцы теребили расстёгнутый воротник халата, обнажая красные следы от ногтей на собственной шее. — Неестественно, — Дилан закончил за неё, швырнув свои чёрные наушники на пол. Пластик треснул, выпуская наружу тихие звуки музыки, которая теперь казалась издевательски беззаботной. Они двинулись к лифту, их шаги звучали неровно, как у пьяных. Ло чувствовал, как дрожь поднимается от колен к животу, сжимая горло. — Она двигалась, — прошептал он, глядя на свою руку, где под кожей пульсировали вены. — Моя кровь... она... Молли резко обернулась, её блондинистые волосы, выбившиеся из пучка, казались серебряными в этом свете. — Ты видел эти узоры? Как она складывалась в... в... — Цветы, — Дилан ударил кулаком по кнопке лифта. — Чёртовы кровяные цветы. Двери лифта открылись с тихим шипением, словно механизм тоже боялся нарушить повисшую тишину. Они вошли внутрь, и в тесной кабине их дыхание звучало громко, неровно. Лололошка закрыл глаза, но видел только одно — как его алая кровь танцует с фиолетовой, сплетаясь в странные, невозможные формы. Лифт тронулся вниз, увозя их от кошмара. Но все они знали — от себя не убежишь. Четвертый этаж встретил их мерцающим светом. Педиатрическое отделение спало — только дежурные лампы бросали бледно-голубые блики на пустые коридоры. Воздух здесь пахл иначе — детским кремом, молочными смесями и слегка сладковатым ароматом болезней, которые еще не успели испугать своих маленьких хозяев. Дейвисон остановился у лифта, его пальцы дрожали, так и не отпустив кнопку. Зеркальные стены кабины показали ему троих оборванцев — Молли с растрепанными волосами, Дилана с безумным блеском в глазах, и себя... себя с синяками под глазами, которые казались фиолетовыми в этом свете. Интерны вышли, и лифт закрылся за ними с тихим вздохом. Коридор тянулся перед ними — длинный, бесконечный, с закрытыми дверями палат по обе стороны. Где-то за одной из них тихо плакал ребенок, но звук был таким далеким, словно доносился из другого мира. Лололошка сделал шаг вперед. Его белые брюки шуршали, нарушая тишину. — Джон... — прошептал он, но голос сорвался. Молли схватила его за рукав. — Ты видел? Ты правда видел, как она... — ее голос дрожал, как лист на ветру. Дилан вдруг засмеялся — резко, неожиданно, заставив их обоих вздрогнуть. — Цветы, — сказал он, вращая перед глазами воображаемую пробирку. — Из крови. Чудесные, чертовы цветы. Они замерли, слушая, как его смех раскатывается по коридору, ударяется о стены и возвращается к ним эхом. Где-то впереди скрипнула дверь. — Вы где, черт возьми, пропадали? Дейви стоял в дверях ординаторской, его оранжевые очки съехали на кончик носа, а в руках он сжимала папку с бумагами так крепко, что костяшки пальцев побелели. Лололошка открыл рот, но слова застряли в горле. Как объяснить то, что не понимаешь сам? За окном, в предрассветной мгле, больничный двор медленно просыпался. Где-то там, в лабораториях, в пробирках, их кровь все еще танцевала свой странный танец. Стеклянные двери ординаторской дрожали от каждого шага, словно не решаясь впустить их обратно. Утренний свет, бледный и неуверенный, пробивался сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые тени — то ли решётку, то ли следы от кардиографа. Ло переступил порог, и старый паркет под ногами жалобно заскрипел, будто предупреждая об опасности. Воздух здесь был другим — пропитанным кофе и бумажной пылью, но под этими привычными запахами пряталось что-то новое, тревожное. Джон бросил папку на стол. Бумаги вырвались на свободу, разлетаясь по комнате белыми птицами. — Объясните. Сейчас. Молли прижалась к стене, её пальцы вцепились в подоконник, будто пытаясь найти опору. За её спиной, за стеклом, город просыпался — первые машины ползли по улицам, как сонные жуки, а где-то вдалеке горело одно-единственное окно, словно кто-то тоже не спал всю ночь. Дилан упал в кресло, и старые пружины взвыли под ним протестом. Его чёрные волосы слились с тенью, оставив на свету только бледное лицо и синяки под глазами. — Кровь, — сказал он просто, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. Лололошка подошёл к окну. Его отражение в стекле было размытым, нечётким, будто готовым раствориться в утреннем свете. Он поднял руку, и фиолетовые прожилки под кожей пульсировали в такт его мыслям. — Она живая, — прошептал он, и окно под его пальцами вдруг покрылось инеем, хотя на улице было лето. Джон снял очки, медленно протёр их. Его глаза, обычно такие уверенные, теперь смотрели куда-то вдаль, за стены больницы, за границы разумного. — Вы понимаете, что это... Где-то внизу запели птицы. Глупо, наивно, будто ничего не случилось. Лололошка закрыл глаза. Перед ним снова танцевали кровавые цветы, сплетаясь в узоры, которые никто не должен был видеть. Ординаторская замерла в предрассветной агонии. Бледные лучи солнца, пробивающиеся сквозь пыльные жалюзи, дрожали на полу, как ртутные капли термометра. Каждый предмет в комнате отбрасывал неестественно длинные тени — стулья вытягивали свои ножки, словно паучьи лапы, а стопки бумаг на столе превращались в миниатюрные небоскребы призрачного города. Лололошка стоял у окна, его пальцы сжимали подоконник так сильно, что побелевшие ногти почти слились с окрашенной белой эмалью. За стеклом больничный двор медленно просыпался — асфальт блестел ночной росой, превращаясь в черное зеркало, где отражались клочья розовых облаков. Где-то вдалеке дворник лениво сгребал невидимый мусор, его метла оставляла на мокрой поверхности причудливые узоры, напоминающие вены на рентгеновском снимке. Джон сидел за своим столом, его оранжевые очки лежали перед ним, отражая искаженное изображение потолка. В этом кривом зеркале светильники превращались в кровавые пятна, а трещины в штукатурке — в карту неизвестной страны. Его пальцы медленно барабанили по деревянной поверхности, каждый удар отдавался глухим эхом, словно стук в дверь заброшенного дома. Молли съежилась в углу, ее бледные губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же слово. Ее халат, обычно безупречно белый, теперь был испачкан странными разводами — то ли от воды, то ли от чего-то другого. Прядь выбившихся волос качалась перед ее лицом, как маятник невидимых часов, отсчитывающих последние минуты спокойствия. Дилан раскинулся в кресле, его длинные ноги неестественно вытянулись, а пальцы нервно рвали этикетку с бутылки минеральной воды. Маленькие клочки бумаги падали на пол, образуя причудливый снегопад среди летнего утра. Его глаза, обычно такие равнодушные, теперь бегали по комнате, выискивая то, чего не могли найти. Тишина в комнате была особенной — густой, осязаемой, будто наполненной миллионами невысказанных слов. Даже часы на стене, обычно такие громкие, теперь еле слышно тикали, словно боясь нарушить этот хрупкий покой. Лололошка взглянул на свою руку — вены под кожей пульсировали странным, замедленным ритмом. Казалось, они стали темнее, заметнее, будто пытались что-то сказать, что-то показать. Он сжал кулак, и сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись, образовав рельефную карту неизвестной территории. Где-то в здании заскрипели трубы, издавая протяжный стон, будто больница сама выражала свое недовольство. В этот момент все в комнате вздрогнули, даже пылинки в солнечных лучах закружились в панике. Харрис наконец поднял голову. Его глаза были красными по краям, а в уголках губ залегли глубокие складки, которых не было вчера. — Нам нужно... — он начал, но голос предательски дрогнул. За окном взошло солнце, и его первые лучи ударили прямо в глаза Лололошке, ослепляя, стирая все мысли, оставляя только жгучую боль. Он зажмурился, но было поздно — перед глазами уже плясали кровавые пятна, смешиваясь с воспоминаниями о тех странных, живых цветах в пробирке. Третий интерн сделал шаг вперед, и старый паркет под ним застонал, будто предупреждая об опасности. Его голубые пряди упали на лоб, создавая жидкую тень над глазами, в которых плескалось что-то чужое, незнакомое. — Она двигалась, — начал он, и слова вырывались хрипло, будто скреблись изнутри. — Моя кровь... его кровь... Он поднял дрожащую руку, и солнечный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, высветил тонкие голубые вены под бледной кожей. Они пульсировали странно — не в такт сердцу, а как-то иначе, будто что-то внутри проснулось и пыталось выбраться наружу. Джон медленно поднялся из-за стола. Его тень, удлиненная утренним светом, поползла по стене, как живая, дотянулась до потолка и замерла там, прислушиваясь. — Говори, — прошептал он, и в его обычно твердом голосе прозвучала трещина. Лололошка закрыл глаза. Перед ним снова всплыли образы — пробирки, дрожащие в конвульсиях, алые капли, сливающиеся с фиолетовыми в странных, невозможных формах. — Когда моя кровь коснулась его... — он облизал пересохшие губы, — она... ожила. Сложилась в узоры. В цветы. Молли всхлипнула в углу, ее пальцы вцепились в подол халата, сминая ткань. Дилан резко встал, и его кресло с грохотом упало назад, ударившись о шкаф с медицинскими журналами. — Это не было похоже ни на что из учебников, — продолжал Лололошка, его голос набирал силу, — она пульсировала, дышала, будто... Он замолчал, внезапно осознав, что не знает, что это означает. Его медицинские знания, все эти годы учебы и практики, оказались бесполезны перед этим явлением. Вены на его руках продолжали пульсировать странным ритмом, словно задавая вопрос, на который у него не было ответа. Комната замерла в ожидании. Даже пылинки в солнечных лучах, обычно танцующие в воздухе, застыли на месте. Джон замер на мгновение, его пальцы сжали дверную ручку так, что металл слегка заскрипел. В его обычно уверенной осанке появилась странная скованность - плечи слегка ссутулились, словно под тяжестью невысказанных мыслей. — Агх... ладно, упустим, — его голос прозвучал неестественно громко в внезапно наступившей тишине. Он резко повернулся, белый халат развелся за ним, как крылья испуганной птицы. Оранжевые очки на секунду поймали утренний свет, вспыхнув кровавым бликом. — Дейвисон, сегодня твой дежурный день. — Врач говорил быстро, слова вылетали как пули. — Интерны... я на первом этаже. Не теряйте. Дверь захлопнулась с таким глухим стуком, будто за ней исчез целый мир. В воздухе повисло молчание - густое, тягучее, как сироп. Молли первой нарушила тишину. Ее пальцы разжали халат, оставив на ткани мокрые морщины. — Он... он не стал слушать до конца, — прошептала она, и ее голосок дрожал, как лист на ветру. Дилан поднял упавшее кресло. Пластиковая спинка треснула при падении, и теперь длинная зигзагообразная трещина напоминала ту самую странную кардиограмму. — Джон знает больше, чем говорит, — проворчал он, швырнув на стол смятую этикетку от воды. Лололошка подошел к окну. Его отражение в стекле было размытым, нечетким - будто кто-то стер границы между ним и внешним миром. Он прижал ладонь к холодному стеклу, наблюдая, как его вены под кожей пульсируют в такт далекой сирене скорой помощи. Где-то внизу, на первом этаже, Харрис уже скрылся в утренней толпе. А здесь, в ординаторской, остались только вопросы без ответов и тихий шелест бумаг, переворачиваемых невидимым сквозняком.