Отдел под номером шесть.

Прошло десять Лололошка соизволил все же прийти к своей девушке. Его глаза, наполненные безразличием сейчас видели перед собой фигуру Окетры. Та с обидой и злостью смотрела на него. Ло осознавал, в чем провинился, но не знал, как объяснить это синеволосой. Больничный холл застыл в напряжённом ожидании. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными упрёками и горькими обидами. Лололошка стоял, ощущая, как его белый халат внезапно стал непомерно тяжёлым, будто сотканным из свинцовых нитей. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей. Окетра взорвалась, как преждевременно сдетонировавшая бомба. Её слова сыпались, словно осколки битого стекла: — Три дня! — её голос звенел, как треснувший хрусталь. — Три дня я ждала хоть какого-то знака! Хоть "привет", хоть "как дела"! Ничего! Врач попытался перехватить инициативу, его голос дрожал, как лист на осеннем ветру: — Милая, успокойся... Я работаю, у меня всего один выходной... — Не смей говорить "успокойся"! — её синие глаза, обычно такие тёплые, теперь пылали, как угли. Губы дрожали, обнажая слегка неровные передние зубы, которые он всегда находил милыми. — Ты даже не представляешь, как мне было страшно! Я думала... Она резко оборвала себя, её пальцы вцепились в ремень сумки так, что кожа на костяшках побелела. Лололошка сделал шаг вперёд, его рука непроизвольно потянулась к ней: — Пойми, мне тоже не просто... Щёлк! Её ладонь со свистом рассекла воздух, оставив на его щеке огненный след. В глазах парня смешались ужас, печаль и глубокая, всепоглощающая растерянность. Его зрачки расширились, став почти чёрными на фоне ярко-голубых радужек. — Ты ужасный парень, — прошептала Окетра, и её голос внезапно стал хрупким, как тонкий лёд на весеннем озере. — Даже не можешь уделить девушке немного внимания... Она резко развернулась, её коса взметнулась, как хлыст, едва не задев его лицо. Дверь больницы распахнулась, впуская поток уличного шума и солнечного света, который внезапно показался Лололошке ослепительно-ярким, почти болезненным. И тогда он остался один. Его щека пылала, а в горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Где-то вдалеке капал кран, и каждая капля звенела, как похоронный колокол. Его пальцы дрожали, когда он поднял их к покрасневшей коже, но так и не осмелились прикоснуться. В кармане халата зажужжал телефон. Работа. Всегда чёртова работа. Дейвисон медленно повернулся к лифтам, чувствуя, как больничные стены смыкаются вокруг него, превращаясь в клетку. Его отражение в зеркальных дверях лифта было размытым, нечётким — будто кто-то стёр все яркие краски, оставив только бледную тень того человека, которым он был всего пять минут назад. Зеркальные двери лифта сомкнулись за Лололошкой с тихим шипением, отрезая его от мира, где еще секунду назад существовала Окетра. Его отражение в полированной поверхности дрожало - бледное лицо с ярким красным пятном на щеке, голубые пряди волос, потерявшие свою обычную упругость, глаза... Глаза, в которых плавала целая вселенная боли. Он прислонился к холодной стенке кабины, чувствуя, как металл впитывает тепло его тела. В висках стучало - ритмично, навязчиво, будто кто-то методично забивал гвозди в крышку гроба. Грудь сжимало невидимыми тисками, каждый вдох давался с усилием, как будто легкие наполнились не воздухом, а тяжелой, вязкой смолой. Пальцы сами собой потянулись к пылающей щеке, но остановились в сантиметре от кожи. Прикосновение сделало бы все реальным. Окончательным. Лифт плавно тронулся вверх, но Лололошка чувствовал только падение - стремительное, неудержимое, в какую-то бездонную пропасть внутри себя. Мысли кружились, как осенние листья в вихре: 'Я мог... должен был... почему не...' Его собственное дыхание казалось ему чужим - прерывистым, шумным, неправильным. В ушах стоял звон, перекрывающий все другие звуки. Где-то в этом гуле жил голос Окетры, ее последние слова, которые теперь навсегда впечатались в сознание. Голубоглазый закрыл глаза, но перед ним сразу же всплыло ее лицо - искаженное обидой, с дрожащими губами и слезами, которые она так и не дала себе пролить. Эти слезы теперь текли по его душе, оставляя на ней кислые ожоги. Лифт остановился, мягко "динькнув", но он не двигался. Двери открылись, закрылись снова. Внутри было тихо, как в склепе. Где-то глубоко внутри, в самых потаенных уголках сознания, шевелилось понимание: он действительно был виноват. Не перед больницей, не перед пациентами - перед ней. Перед той, которая ждала. Которая, возможно, больше не будет ждать. В кармане халата телефон снова завибрировал, напоминая о долге. Но сейчас Лололошка не мог думать о работе. Не мог думать ни о чем, кроме того, как хрупко все, что мы называем "любовь", и как легко это разбить одним неосторожным движением, одной забытой смс, одним промедлением... Четвертый этаж встретил Ло гробовой тишиной. Коридор, обычно наполненный смехом детей и шуршанием медицинских халатов, теперь казался бесконечно длинным туннелем, где каждый его шаг отдавался глухим эхом. Флуоресцентные лампы мерцали над головой, бросая на стены нервные тени, которые извивались, как пациенты в лихорадке. Он остановился перед зеркалом в ординаторской. Его отражение было размытым, будто кто-то провел мокрой рукой по стеклу. Красное пятно на щеке уже побледнело, но под кожей все еще пульсировала невидимая метка - клеймо его вины. Голубые пряди волос, обычно такие яркие, теперь казались выцветшими, как старые джинсы. Пальцы сами собой потянулись к телефону. Экран ожил, показав три пропущенных вызова от Окетры за последние дни. Он провел пальцем по стеклу, ощущая подушечками микроскопические царапины. Каждая - как напоминание о чем-то важном, что он упустил. За окном медленно садилось солнце, окрашивая больничный двор в кроваво-красные тона. Где-то внизу, у главного входа, мелькнула знакомая фигура с сумкой через плечо. Окетра шла к автобусной остановке, ее силуэт становился все меньше и нечетче, пока совсем не растворился в вечерней дымке. Лололошка закрыл глаза. Перед ним снова всплыли ее дрожащие губы, морщинки у носа, которые появлялись, когда она злилась... Все те мелочи, которые он замечал, но так и не успел по-настоящему оценить. Где-то в коридоре заскрипела тележка с лекарствами. Где-то заплакал ребенок. Жизнь отделения №6 шла своим чередом, не обращая внимания на разбитые сердца. Он глубоко вдохнул, поправил халат и вышел в коридор. Были пациенты, которые ждали своего доктора. Была работа, которая не прощала слабостей. Но где-то глубоко внутри, в самом потаенном уголке души, теперь жила новая боль - тихая, ноющая, как незаживающая рана. Дверь ординаторской скрипнула с такой осторожностью, будто боялась потревожить тишину. Дилан вошел, застыв на пороге - его обычно бесстрастные глаза теперь отражали редкое понимание. Он видел все: сгорбленные плечи Уильяма, его пальцы, сжимающие телефон до побеления костяшек, тень от ресниц, дрожащую на бледных щеках. Он молча достал из кармана две банки энергетика - голубую и черную. Ледяные капли конденсата скатились по жестяным бокам, оставляя мокрые следы на столе.Интерн толкнул голубую банку в сторону второго. Жидкость внутри плеснулась, издав глухой звук, будто вздох. Стул заскрипел, когда Дилан опустился рядом. Его длинные пальцы медленно открывали банку - шипение газа разорвало тягостную тишину. Он сделал глоток, не торопясь, давая другу время собраться. Лололошка взял свою банку. Холодный металл обжег пальцы, но эта боль была приятной - реальной, осязаемой, в отличие от того, что творилось у него внутри. Первый глоток ударил в горло кислотной свежестью, заставив поморщиться. Дилан наклонился вперед, его черные волосы упали на лоб. Он не стал говорить пустых слов утешения - вместо этого просто положил руку на плечо Лололошке. Тепло от его ладони просочилось сквозь ткань халата, медленно растворяя ледяное оцепенение. За окном последние лучи солнца окрасили небо в багровые тона. Тени в ординаторской стали длиннее, мягче, словно пытаясь скрыть их молчаливую исповедь. Синеглазый достал наушники - один вкладыш протянул голубому. В тишине комнаты зазвучала тихая гитарная мелодия - ничего лишнего, просто чистые ноты, говорящие больше, чем любые слова. Темнота в ординаторской сгущалась, как старая кровь на перевязочном материале. Ди повернулся на скрипучем стуле, его черные наушники свисали на грудь, подобно стетоскопу. В потрескавшейся пластиковой чашке на столе догорала сигарета, оставляя в воздухе горьковатый шлейф, хотя курить здесь было строго запрещено. — Так что там случилось? — Его голос прозвучал неожиданно мягко, словно приглушенный снегопадом. Лололошка сжал банку энергетика так, что алюминий прогнулся под пальцами. Холодная жидкость внутри плеснулась, оставляя мокрое кольцо на столешнице. — Девушка... — он начал и сразу замолчал, почувствовав, как ком подкатывает к горлу. Ди медленно кивнул, его глаза — обычно такие отстраненные — теперь отражали редкое понимание. Он провел ладонью по подбородку, где уже пробивалась темная щетина. — Она пришла сюда? — спросил он, и в его голосе не было осуждения, только странная усталость. Лололошка кивнул. Его пальцы сами собой потянулись к щеке, где еще сохранялось жгучее воспоминание о пощечине. Дилан вздохнул. Дым от его сигареты вился в воздухе, образуя причудливые фигуры — то ли ангелов, то ли демонов. — Женщины, — произнес он наконец, и в этом одном слове заключалась целая философия. Лололошка хрипло рассмеялся. Его смех разорвал тишину ординаторской, как скальпель — кожу. — Я думал, она... — он замолчал, глядя на свои дрожащие руки. — Я думал, она поймет. Дилан потянулся через стол, его пальцы сжали плечо парня с неожиданной силой. — Никто не понимает, — сказал он просто. — Никто. За окном пролетела сова, ее тень мелькнула на стене, как последний аккорд в этой странной исповеди.