Геном Хаоса

Все ли тайное,

становится явным?

Больница Раккун-сити. Несколько месяцев назад. Биркин неподвижно смотрел в окно, на котором крупные капли дождя стекали, искажая вид на серый город. Он медленно, почти механически, крутил в пальцах старую, потертую ручку. Еще каких-то несколько дней назад он играл со Шерри в снежки, и звонкий смех дочери был для него единственным исцеляющим бальзамом после того, как умер Эгис. А теперь — только слякотная, унылая грязь под окном. Проблемы с псом начались внезапно: сначала Эгис потерял аппетит, а затем стал необычайно вялым и апатичным, что было совершенно несвойственно его энергичной породе. Как только Биркин почувствовал холодок тревоги, он немедленно обратился к знакомому ветеринару, человеку, который умел хранить профессиональную тайну. Удивительно, но за то недолгое время, пока пес жил с ними, Айронс, часто захаживавший к ним «в гости» под видом дружеского визита, не заметил ничего подозрительного в доме. Стоило только черной машине шефа полиции остановиться у их дома, как Эгис тихо скулил, поджимал хвост и стремительно убегал в комнату к Шерри, прячась под кроватью. Ветеринар, после беглого осмотра, сухо и бесповоротно сообщил, что у пса нет шансов. Первичное лечение принесло временное облегчение, однако из-за физического стресса проявились новые, непреодолимые проблемы, включая необратимые нарушения пищеварения. Придя домой в тот роковой день, Уильям был охвачен жгучей злостью. Прежде всего, он злился на шефа полиции за то, что тот бросил пса умирать и смог избежать ответственности. А потом — на себя. На себя за ту слабость, что подобрал пса, не осознавая, что у него, вероятно, с самого начала не было шансов на долгую и здоровую жизнь. Шерри сообщили новость о том, что Эгису помочь уже не получится. На удивление, девочка восприняла это с поразительной, почти пугающей тишиной, лишь коротко кивнув. Последующие несколько дней она не отходила от собаки. Она не требовала игр, не звала его гулять, а просто сидела рядом с ним на полу, шепотом рассказывая ему обо всех мелочах прошедшего дня в школе, нежно чесала его за жёстким ухом и изредка давала те самые любимые собачьи печенья, которые папа успел припрятать. Отчасти, душу Биркина грело лишь одно — собака прожила свои самые лучшие, самые теплые моменты рядом с человеком, который любил и заботился о ней. Раздался резкий, сухой треск. Уильям медленно, словно выныривая из вязкого омута воспоминаний, посмотрел на расколовшуюся пополам пластиковую ручку в руке и глубоко, устало вздохнул. Развернувшись к массивному рабочему столу, заваленном кипами бумаг, он пробежался усталым взглядом по листу с неряшливым, угловатым текстом. Это было заявление на отпуск от одного из техников, написанное явно в спешке. Биркин нашел строку для подписи, поставил свою печать и перевел взгляд на тяжелую, черную папку, обтянутую зернистой кожей. На обложке золотистым тиснением виднелся узнаваемый логотип компании «Амбрелла». Пододвинув папку к себе, он резко открыл ее и в очередной раз стал вгрызаться глазами в сухой протокольный текст. Он прекрасно понимал, что и без его «за» или «против» решение, определяющее судьбы тысяч людей, уже давно принято наверху, но он продолжал играть роль в этой шахматной партии, разыгрываемой гениями. Только Биркин был гениальнее. Он знал гораздо больше, чем следовало бы. Он знал, что собирается сделать компания. Нулевой пациент — первый человек, зараженный экспериментальным штаммом вируса, — вышел из-под контроля еще в первые дни карантина. Однако у него оставались остатки прежнего сознания, способность к речи и базовые рефлексы. Если бы не одно «но» — из-за выявленных ранее тяжелых психических отклонений у пациента вирус работал не только как разрушительная болезнь, но и как необычное, извращенное лекарство, катализатор агрессии. Несколько месяцев больной находился под наблюдением, не проявляя симптомов, свойственных остальным: у него не начался некроз тканей, не было проблем с координацией, не возникла чудовищная тяга к сырой плоти. Всё изменилось в один день, когда он внезапно напал на врача, принесшего ему обед в камеру. Пациент атаковал с животной яростью, вцепившись в ухо и мгновенно откусив его — проглотил. Охрана, стоявшая за бронированной дверью, лишь синхронно повернула запорный ключ. Они знали: если кто-то был укушен — пути назад уже нет. Нулевой пациент — бывший военный в отставке, прошедший множество конфликтов, переживший несколько контузий, добровольно согласился на эксперимент. С его слов, семьи у него не было, и беспокоиться о его смерти некому. Все, что было известно помимо его боевого прошлого, это имя: Джек Браун. После инцидента с врачом за ним продолжили пристальное наблюдение. Джек, массивный и неподвижный, вел себя тихо, лишь изредка бросая отрешенный взгляд на покрывающегося серой гнилью и багровыми язвами доктора, лежавшего на полу камеры. Когда зараженный врач, видимо, в приступе искаженной ярости, попытался подняться и напасть на Джека, тот отреагировал молниеносно. Одним отточенным, профессиональным движением он перехватил запястье, выворачивая его, и второй рукой с хрустом сломал ему шею. Закончив, Джек небрежно отстранился, оставив неподвижное тело в самом центре залитого тусклым светом помещения. Он отошел и тяжело присел на металлический стул. Его пустые глаза в тот момент не выражали абсолютно никаких эмоций, лишь отражая холодный свет ламп. Биркин вздохнул, ощущая тяжесть прочитанного, и еще раз пробежался глазами по этой истории. Выпустить Брауна на свободу — означало безвозвратно подписать себе смертный приговор, а возможно, и всему городу. Вирусом, как подтверждали все клинические образцы, было невозможно управлять. Все, кроме одного. Уильям, как никто другой, знал, на что способен вирус в руках того, кто понимает его истинную механику. Более того, проект «Эллизиум» уже произвел ошеломительный эффект и давал свои тревожные, но многообещающие плоды. Эксперименты ставились на детях из местного приюта, и каждый, кому был введен тестовый образец, показывал казалось бы, невероятные, почти сверхчеловеческие результаты. Но Биркин намеренно умолчал в отчете, что из пятерых детей только двое добились таких впечатляющих успехов. Остальных, кто «заразился» по-настоящему, он оставил в лаборатории для «изучения», а на самом деле — для бессердечного улучшения собственного, личного творения. Несколько коротких стуков в дверь вновь вырвали его из мыслей. Три коротких, резких стука — сухой, четкий ритм, служивший своеобразным паролем, которым он и Томас пользовались еще со времен студенческих лет. Дверь кабинета со скрипом открылась, и на пороге возник усталый, ссутулившийся мужчина. Его черные волосы, непослушные и жесткие, были небрежно зачесаны назад, а белый больничный халат висел на распашку, небрежно прикрывая рубашку, неаккуратно заправленную в потертые джинсы. Уинтерс резко поднял голову и посмотрел прямо в сторону Биркина. Тот ухмыльнулся, откинул тяжелую кожаную папку на самый край стола, и нехотя потянулся, чтобы подняться. — Я хочу тебе кое-что показать, Том, — вместо обычного приветствия, загадочно произнес Уильям и, не дожидаясь ответа, направился к двери. Услышав за спиной тихое, недовольное ворчание своего старого друга, он лишь едва заметно, таинственно улыбнулся. Они шли по гулким, стерильным коридорам больницы, стараясь держаться в тени и не попадаться на глаза бдительным коллегам. Никто не должен был знать о этом новом, тайном изобретении. Миновав несколько однотипных служебных кабинетов, Биркин резко повернул к лифту и нажал на кнопку, помеченную тусклым светом: минус первый этаж. Том лишь приподнял бровь, но, зная характер Уильяма, вопросов задавать не стал. Минус первым этажом пользовались крайне редко. Этот забытый, холодный уровень служил складом для самых нестабильных и опасных — свежих, мутировавших образцов вируса. Двери лифта с шипением разошлись, и мужчины шагнули в полутемный, сырой коридор, где воздух казался тяжелым и спертым. Остановившись у одной из дверей с тяжелым электронным замком, Биркин нащупал в кармане связку ключей. Но прежде чем открыть, он перевел взгляд на небольшой стальной ящик рядом. В нем лежал пистолет, заряженный сильным транквилизатором. Уильям внутренне усмехнулся: его просьба была выполнена без лишних вопросов, — значит, Том все еще ему доверял. Взяв пистолет и показывая Тому, чтобы тот держался на безопасном расстоянии, Биркин вставил ключ и резко повернул замок. Внутри небольшой квадратной комнаты, лишенной окон и полностью обитой серыми плотными матрасами для амортизации ударов, в самом дальнем углу, прикованный толстой ржавой цепью к стене, сидел мальчик, на вид лет девяти. Его тонкая кожа была покрыта лопающимися, влажными волдырями, а лицо приняло неестественно синеватый, мертвенный оттенок. Мальчик резко повернул голову и, издав утробный рык, рванулся к доктору, оголяя ряд черных, местами сгнивших зубов. Цепь сделала свое дело, резко оборвав его бросок, отчего мальчик с глухим стуком рухнул на пол, издавая низкое, хриплое бульканье. Биркин лишь презрительно дернул губами, не отведя взгляда, и, не колеблясь ни секунды, нажал на курок. То, что раньше было ребенком, издало хрип и упало на бок, дергаясь в конвульсиях. Через несколько секунд все кончилось. Биркин аккуратно приоткрыл дверь, жестом коротко и властно указывая другу, чтобы тот взял из того самого ящика плотный, черный мешок. Томас, подавляя внутреннее отвращение, послушно достал мешок и протянул его в узкую щель. Спустя несколько долгих, тягучих минут Уильям вышел из кабинета, волоча за собой тяжелую, неестественно изогнутую ношу. — Уильям? — тревожно и тихо спросил Томас, его взгляд метался между другом и непонятным грузом. — Увидишь, Том, — только бросил тот, голос его был на удивление ровным, — помоги мне. Мужчина тяжело вздохнул, но поддался. Он взял мешок с другой стороны, и они медленно двинулись по пустынному коридору, стараясь не обращать внимания на какофонию, доносившуюся из других отсеков — приглушенные рычания, влажное чавканье, резкие хрипы и глухие удары о стальные стены. Добравшись, наконец, до конца коридора, они с облегчением опустили ношу на холодный бетон. Секция 3Б. Открыв тяжелую, промышленную дверь, и буквально забросив туда мешок, Уильям резко захлопнул ее, заперев на все щеколды. Сразу из-за двери послышалось глубокое, утробное рычание, полное животной ярости. Затем раздалось отчетливое, сухое клацанье зубов, а после — несколько жестких ударов когтей о металл. Заглянув в маленькое, запотевшее окошко, Томас тщетно пытался что-то разглядеть — там царила абсолютная тьма. Через пару минут тишины раздалось отвратительное чавканье, смешанное со звуком, который был жутко похож на довольное урчание. Уильям снова открыл дверь и включил резкий верхний свет. Тварь, разорвавшая мешок, как бумагу, и с жадностью поглощавшая внутренности мальчика, ужасающе походила на собаку. У нее было массивное, накачанное тело и непропорционально длинные задние лапы. Шерсть местами свалялась в темные, слипшиеся комки. На передних лапах выросли острые, как бритвы, когти, а вместо одного уха торчал костяной неровный нарост. На кончике еще пушистого хвоста балансировало нечто темное, напоминающее камень. Существо шевельнуло носом, по-щенячьи уселось и прижало одно ухо к голове, любопытно склонив голову вбок. Морда, наполовину лысая, измазанная засохшей кровью, имела глаза: один был ярко-красным, как рубин, а другой так и остался неправильно-голубым. Массивный, старый ошейник казался чужеродным, словно он давил монстру на шею, пытаясь удержать его в остатках былой жизни. — Что это такое? — голос Томаса сорвался, он стоял, сгорбившись, за спиной у Биркина. — Это Эгис, — Уильям поднял руку, подобно дрессировщику, и медленно ее опустил. Собака послушно легла, не сводя с хозяина асимметричного взгляда. — Эгис умер, Уил, — глухо и жестко рыкнул Уинтерс, пытаясь вразумить друга, стоявшего на краю пропасти. — Как видишь — нет. Шерри будет нужна защита. — Вирусом нельзя управлять, — не унимался Том. — Я создал вирус на основе генного кода Шерри и буквально оживил Эгиса. Я наблюдаю за ним, и пока он соблюдает все команды, — Уильям перевел взгляд на собаку, — Сидеть. Пес фыркнул, словно от презрения, и послушно уселся, полностью игнорируя недавнюю добычу. Он лениво почесал задней лапой за ухом и зевнул, демонстрируя свое равнодушие ко всей этой драме. — Псих, — проворчал Том, медленно присаживаясь на корточки, чтобы изучить странное существо. Эгис наклонил голову в бок, пошевелил носом, громко чихнул, а затем слабо завилял хвостом, показывая тем самым, что именно этого человека он, пусть и частично, узнал. — Когда эта мутация закончится, и если они выпустят Брауна — выпускай его, — глухо сказал Биркин, разворачиваясь к двери и щелчком выключая свет. Никто не должен был узнать о Гибриде. И никто не узнал.

***

Раккун-сити 3 июля Хан уже несколько дней бесцельно передвигался по городу, экономно растягивая последние крохи сухого, безвкусного пайка. Он совершенно не ожидал, что это дело, которое изначально казалось ему рутинным и плевым, затянется настолько критично. После того дикого нападения странной твари, о которой он даже не мог составить представления, патронов осталось катастрофически мало, а самое главное — Хан никак не мог понять, почему, имея при себе рабочую вакцину, он столкнулся с подобным чудовищем. А Кабуто, как назло, не выходил на связь уже вторые сутки. В сотый раз, обойдя очередной заваленный мусором и обломками захламленный переулок в поисках хоть каких-то зацепок о Шерри, мужчина тихо выругался, смачно сплюнул и резко сменил курс — он направился к дому шефа полиции. Хан знал, что Айронс мог находиться лишь в трех местах: на подземной парковке, ведущей, по слухам, к старому приюту, у себя дома, или в полицейском участке. Последний вариант он отмел сразу: зная врожденную трусость шефа, Хан был уверен, что тот покинул участок еще до того, как хаос накрыл город. Идя по разбитому тротуару, мужчина внимательно, но отстранено игнорировал хрипение и шарканье в свою сторону. Он осторожно обходил широкие, маслянистые лужи, в которых, казалось, отражалось все уныние мира, и старался лишний раз не задевать неподвижные, словно восковые фигуры мертвецов. Добравшись до небольшого двухэтажного дома, его взгляд внезапно сфокусировался на асфальте. Рядом с ветхим, покосившимся заборчиком у калитки виднелись две небольшие, неестественно яркие зеленые лужицы, а пара зомби стояла в нескольких метрах, бессмысленно раскачиваясь из стороны в сторону, словно марионетки. Оглядевшись по сторонам, Хан одним плавным движением открыл калитку и быстрым шагом направился к входной двери. Зайдя в полутемный холл, он инстинктивно вскинул автомат, держа его наготове, и бегло осмотрелся. Ничего подозрительного на первый взгляд найдено не было. Опустив оружие на уровень пояса, Хан сделал несколько осторожных шагов и оглядел кухню. На столе осталась застывшая грязная посуда. Подойдя поближе и наклонившись, чтобы заглянуть в большую чугунную кастрюлю, мужчина принюхался. Резко запахло вареными макаронами с чем-то мясным, больше похожим на открытую, давно залежавшуюся консерву. «Оставили не так давно. А Айронс вряд ли принимал гостей. Гражданские?» — он напряженно осмотрел стол в поисках записок или улик. Переведя взгляд на старую тумбочку, дверца которой была отбита и перекошена, мужчина резко присел на корточки, проводя пальцами по ручке. Заметив, что часть деревянной панели треснула, словно от сильного толчка, он усмехнулся, растянув губы. «Выбили? Удар пришелся точно в центр, и обычный гражданский так не ударит, » — пронеслось у него в голове. Хан выдавил из себя сухую, напряженную улыбку. Закончив быстрый осмотр кухни, он поднялся и начал подъем на второй этаж. Обойдя все спальни и не найдя ничего примечательного, он снова спустился вниз. Миновав кухню, Хан вошел в гостиную и его взгляд тут же зацепился за отодвинутый шкаф, а за ним — едва заметную, замаскированную дверь. Подойдя ближе к скрытой двери, Хан резко толкнул ее плечом, и от этого движения изнутри посыпалась пыль. Он посветил внутрь ярким лучом фонарика, который выхватил из полумрака крутые неровные ступени, уходящие вниз. В полумраке, когда ступени стали различимы, он одобрительно кивнул, будто завершая негласный договор сам с собой, и с сухим щелчком перезарядил автомат. «Опрометчиво было взять с собой всего три обоймы, капитан,» — мысленно ухмыльнулся Хан, попутно проверяя на месте ли его верный боевой нож, закрепленный на бедре. Закончив приготовления, он осторожно, наступая на самую кромку ступеней, чтобы избежать шума, стал спускаться. Оказавшись в удивительно узком и низком коридоре, его взгляд сразу же приковала небольшая, заляпанная карта, прикрепленная к стене, с четкими обозначениями: «Лаборатория» и «Приют». Нахмурившись, он провел пальцем по треснувшему, пыльному стеклу, покрывающему схему. Затем резко переместил палец на надпись «Лаборатория», слегка, но настойчиво постукивая по ней. Он должен был найти доктора. Хан помнил, что Изуми где-то в этом разваливающемся городе, и был более чем уверен, что именно в этой засекреченной части больницы. Помня ее упрямый нрав, инстинктивную способность докапываться до самой сути и склонность никогда не искать легких путей, маршрут был выбран мгновенно. Поправив лямку автомата, он медленно двинулся по коридору в сторону, помеченную как «Лаборатория». Вскинув автомат, Хан резко завернул за угол и рефлекторно сделал шаг назад, держа палец настороженно на спусковом крючке. Прямо на стене, словно застывший тёмный кошмар, сидел огромный, мохнатый паук. Он медленно шевелил тонкими, как иглы, лапами, слегка приподнимая свою округлую, хитиновую заднюю часть и совершенно не обращая внимания на мужчину, сосредоточенно плетя свою липкую, серебристую паутину. Хан поднял взгляд, следуя за направлением его лап, и мгновенно замер. Прямо над ним, почти нависая над его головой, сидел еще один паук, который казался непропорционально больше своего сородича. Он судорожно переставлял свои мохнатые конечности, будто держа что-то невидимое, и через несколько секунд к самым ботинкам мужчины с потолка беззвучно упал белый, влажный кокон. Хан не мог пошевелиться. Он медленно опустил голову, всматриваясь в странный кокон, и заметил торчащий из него синеватый человеческий палец. Паук, не издав ни звука, медленно пополз по потолку дальше, спускаясь по стене, а затем на пол, бесшумно становясь прямо за спиной мужчины. Холодные мурашки, которых он не чувствовал годами, пробежали по всему телу. Капитан отряда «Альфа» испытал чистый, животный страх. Стараясь отогнать это иррациональное ощущение, он медленно сделал один шаг в сторону, стараясь не издать ни единого шума и не привлечь внимания, но казалось, эти твари, поглощенные своей работой, совершенно не заинтересованы в его присутствии. Внезапно тяжелое прикосновение сдавило его плечо. Рефлексы капитана сработали с безупречной, отточенной скоростью. Хан молниеносно ушел влево, уклоняясь от захвата, и, не теряя ни секунды, развернулся, выпуская короткую, целенаправленную очередь из автомата. Паук проигнорировал выстрелы и с грацией, не свойственной его телу, запрыгнул на стену, перебираясь на потолок. Второй, поменьше, отбросив попытку плетения паутины, перекинулся на вторую стену, синхронно двигаясь к добыче. Хан отстреливался, бежал, а рукой нащупывал замки на дверях. Закрыто. Закрыто. Закрыто. Пауки двигались с неестественной, ужасающей слаженностью, сменяя друг друга на позициях. Завернув за угол, Хан увидел приоткрытую, почти незаметную дверь и рванул в этот спасительный проем, выбрасывая последнюю очередь в темноту коридора, чтобы хоть немного замедлить преследователей. Нырнув внутрь, он мощным рывком закрыл дверь и, оперевшись на косяк, тяжело выдохнул. Он был готов к зомби, к пулям, к отчаянию, но такая адаптивная биологическая угроза была за гранью его опыта. Развернувшись, он резко осмотрелся. Комната была абсолютно пуста. Никакой мебели, никаких укрытий, даже пыли — словно это была бетонная камера, законсервированная с самого начала. Отсутствие любых предметов интерьера, любой зацепки, напрягало его даже больше, чем чавканье и скрежет, доносившиеся из-за двери. Подойдя к окну, он отдернул грязную штору. Вместо города его встретила сплошная, монолитная каменная кладка. Выставив руку вперед, Хан провел ладонью по шершавой, холодной поверхности кирпичей. «Ловушка?» — пронеслось в голове. Резко развернувшись, Хан бесшумно, как тень, подошел к массивной двери. Приложив ухо к холодному металлу, он прислушался. За дверью стихло яростное скрежетание, сменившись тихим, мерным чавканьем и едва слышным шуршанием — существа, видимо, принялись за свой «обед». Тихо выдохнув, он отошел от преграды, еще раз сканируя взглядом камеру-ловушку. В этот момент резкая, настойчивая вибрация в нагрудном кармане заставила его вздрогнуть. Портативное устройство, замаскированное под устаревшую рацию, пульсировало, требуя внимания. Хан нажал кнопку. — Я вижу ты цел. — Пошел ты в жопу, Якуши, — огрызнулся Хан, его голос был низким и полным невысказанной угрозы. — Мы договаривались, что меня никто не трогает. А здесь меня пытаются сожрать пауки с меня ростом. — Тихо-тихо, — голос Кабуто звучал на удивление раздражающе спокойным, словно Хан жаловался на погоду. — Я вижу, ты успел зайти в комнату бункера. — Тебе в рифму ответить? — не унимался Хан, крепко сжимая рукоять автомата. — Хан, я уже говорил, что вакцина спасает от первой стадии вируса. А то, что ты видишь, — это следующие, более агрессивные штаммы. Как давно ты принимал вакцину? Хан поморщился. Воспоминания были затуманены. — Я не помню, — фыркнул он. — Может, пару дней назад. — У доктора есть кейс, — Кабуто резко сменил тему, будто предыдущая была неважной. — Если вдруг наш доктор Биркин не выжил, принеси хотя бы кейс. А да. Пароль от двери в главный изолятор: 2481. — От какой нахер двери?! — Рыкнул Хан в пустоту, осознавая, что Кабуто просто сбрасывает на него новую, смертельно опасную задачу. «Гребанный доктор,» — мысленно процедил Хан, чувствуя, как ярость от бессилия и страха трансформируется в чистое, холодное намерение. — «Шею ему сломаю. И Якуши тоже.» Вопрос с дверью оставался открытым. Хан стоял посреди стерильной камеры, методично сканируя стены, но не увидел ничего, похожего на обычный дверной проем. Чертыхнувшись, он подошел к первой стене, обтянутой толстым, серым, поглощающим звук материалом. Взяв себя в руки, он приложил ухо к мягкой обивке и начал монотонно, методично простукивать ее костяшками пальцев — серия легких, быстрых ударов, ища резонанс. Спустя, казалось, бесконечные часы этой однообразной работы, его костяшка пальца глухо ударилась обо что-то твердое. Хан замер. Осторожно, используя острие ножа как рычаг, он подцепил край обивки. Слой материала поддался с громким, рвущим звуком, обнажая небольшую, подсвеченную голубым светом кодовую панель. Он не раздумывая ввел код, переданный Якуши: 2481. Дверь не открылась — она с шипением отъехала в сторону, увлекая за собой часть обивки и заставив Хана попятиться. Перед ним открылся абсолютно черный, глубокий коридор. Посветив фонариком внутрь, он увидел, что это не просто проход, а спуск. Он шагнул, игнорируя потенциальную опасность, и двинулся вперед. Он оказался в огромном помещении, напоминающем склад или ангар для крупногабаритных экспериментов. Вдоль стен стояли ряды высоченных, герметичных колб, заполненных густой, мутной жидкостью изумрудного или желтоватого оттенка. Внутри одной из таких гигантских емкостей, закрепленный стальными фиксаторами, находилось нечто, похожее на человека, но значительно выше ростом, с неестественно гипертрофированными, почти скульптурными мышцами, проступающими сквозь прозрачную среду. Хан всматривался в черты лица этого существа: они были идеально симметричными, совершенно лишенными эмоций и спокойными, словно он находился в состоянии глубокой, вечной медитации. Это был не монстр — это был искусственно созданный, идеальный сосуд. На боку гигантской колбы, подсвеченная аварийным светом, была прикреплена маленькая, идеально чистая табличка: «Т-001. Прототитан». Это имя не предвещало ничего хорошего. — Я вижу, вы познакомились, — откуда-то сбоку тихо прошелестел мужской голос. Хан молниеносно развернулся, автомат уже был вскинут, дуло уперто в источник звука. Перед ним стоял человек в длинном, темном плаще, чей капюшон был глубоко натянут, скрывая большую часть лица. Единственное, что было видно — это желтые, вертикальные зрачки, которые смотрели на него с абсолютным, нечеловеческим интересом. — Ты можешь попытаться, Хан, — прошелестел тот, медленно выходя из тени между колбами. — Но меня нельзя убить. — Орочимару, — выдохнул Хан, и его инстинкт заставил его автоматически опустить дуло автомата. Ему всегда было не по себе от этого человека, основателя корпорации, особенно когда он смотрел на него с такой откровенной оценкой. — Смотрю на тебя и поражаюсь, как Джирайя смог вырастить такого солдата, — тон был сладким и едким, полным насмешки. Хан молчал. Он нахмурился, сжимая приклад оружия и прижимая его ближе к телу, готовясь к прыжку. — Вторая дверь слева, — Орочимару махнул рукой в сторону, — оттуда ты попадешь на второй этаж. Обходной путь через четвертый этаж. — И там, конечно, не будет доктора, — усмехнулся Хан, бросая саркастический вызов. В тот же миг, словно в ответ на его слова, острая, парализующая боль вонзилась в его мозг, пронзая тело до самых костей. Хан резко схватился за голову, падая на колени. Он стиснул зубы, пытаясь подавить неконтролируемый крик. Боль была настолько интенсивной, что на секунду он ослеп. Орочимару остановился рядом с ним, не проявляя ни малейшего беспокойства. Он присел на корточки, и его холодная, тонкая рука легла ему на плечо, словно он оценивал прочность материала. Хан, скрючившись, попытался дотянуться до поясной сумки, где лежал запасной стимулятор, но боль только усилилась, вырывая из него стоны. — Тихо-тихо, — прошелестел Орочимару. Ловким, хирургически точным движением он извлек из-под плаща длинный, тонкий шприц с ярко-красной жидкостью и быстро ввел его в шею Хана. Мужчина тихо заскулил, его тело обмякло и он закрыл глаза, боль отступила, сменившись тяжелой, убаюкивающей дремотой. — У вас одна комплекция, примерно один и тот же рост, — прошелестел Орочимару, покачиваясь. — Но у меня есть подозрения, что ты в чем-то хуже Шисуи. Хотя вы оба воспитанники моего старого друга. Я с радостью посмотрю, что из вас получится, и надеюсь, что вы оба станете сверхлюдьми. А пока отдыхай. Он заботливо, почти отцовски, провел рукой по волосам Хана, резко поднялся, бросил беглый, оценивающий взгляд на неподвижное тело в колбе, и, не оглядываясь, удалился в темноту коридора, оставив капитана лежать на холодном полу, парализованного и беспомощного. Та ли это сила, К которой ты так рвался?