Геном Хаоса

Когда мозг отказывается верить глазам, остается только тело. И оно помнит всё.

Больница Раккун-сити. Нижние этажи. Ночь с 3 на 4 июля. Бетон под пальцами был холодным и шершавым — единственное, за что еще можно было уцепиться в этом медленно расползающемся по швам мире. Шисуи прижимался к стене всем телом, чувствуя, как ледяная поверхность вытягивает остатки тепла из онемевшего плеча. Левая рука от ключицы до кончиков пальцев налилась той особенной, звенящей пустотой, что всегда предшествует настоящей боли — словно тело собиралось с силами перед тем, как ударить его изнутри. Он ждал этого удара и почти желал его — потому что боль оставалась единственным доказательством того, что он все еще здесь, все еще дышит, все еще принадлежит себе. Он поднес руку к лицу и долго всматривался в собственные пальцы. Кожа была грязной, стянутой от холода, с въевшейся под ногти запекшейся кровью — не его, чужой, оставшейся после схватки у ролл-ставни. Под слоем грязи она оставалась обычной, но человеческой кожей. Он сжал пальцы в кулак, разжал, снова сжал — они слушались, пусть с задержкой, пусть через силу, но слушались. Никаких когтей, никаких вздувшихся вен, никакой серой, натянутой на костяшки плоти. Показалось. Все, что мерещилось ему в этом проклятом здании, было игрой воспаленного, обескровленного мозга, цепляющегося за остатки сознания. Он зажмурился, досчитал до пяти, стараясь дышать ровнее, и снова открыл глаза. Стена напротив шевелилась. Бетонная поверхность, покрытая сетью мелких трещин и ржавыми подтеками, медленно и ритмично пульсировала — словно под ней, в толще камня, билось огромное больное сердце. Трещины на глазах расширялись, темнели, набухали чем-то густым и черным, что сочилось наружу и впитывалось обратно, оставляя влажный блестящий след. Шисуи смотрел на это, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как где-то глубоко в животе сворачивается холодный липкий комок. Он моргнул. Стена была неподвижна. Просто бетон, трещины и ржавчина. Никакой пульсации, никакой черной жижи. Галлюцинация, рожденная болью, усталостью и кровопотерей, — убедительно яркая, почти осязаемая, но все же галлюцинация. — Сука, — выдохнул он, и собственный голос показался ему чужим — слишком низким и хриплым. Он провел языком по зубам. Обычные, человеческие, без намека на заострение или шаткость, но десны саднило так, словно их кололи изнутри сотнями крошечных игл. Еще одна игра воспаленного мозга — он повторял это про себя снова и снова, как заклинание, способное отогнать подступающее безумие. «Меня не кусали. Никто не кусал. Я просто потерял много крови. Я просто устал. Я не заражен». Он повторял это, но где-то глубоко уже копошилась другая мысль — холодная, липкая, иррациональная. Он не знал, как передается зараза. Видел только что укушенные превращались в тех тварей, которых он убивал десятками. Его не кусали — значит, с ним все должно быть в порядке. Но что, если этого недостаточно? Что, если вирус может проникнуть иначе? Через воздух, через открытую рану, в которую попала зараженная кровь с пола или одежды? Он не знал. И от этого незнания хотелось выть. И тогда он услышал его — голос, который не принадлежал никому извне, а звучал прямо внутри черепа, мягкий и вкрадчивый, как шелест сухих листьев. «Ты уже не ты. Ты просто еще не понял этого. Кровь густеет, клетки перестраиваются, и скоро ты забудешь, каково это — быть человеком. Ты будешь брести по этим коридорам, волоча ноги, и единственное, что останется в твоей гниющей голове — голод. Бесконечный, неутолимый голод. Ты станешь одним из них. Ты уже становишься». Шисуи зажмурился, мотнул головой, пытаясь вытряхнуть из себя этот шепот, но тот никуда не делся — только затих, спрятался где-то на краю сознания, готовый вернуться в любой момент. Он заставил себя выдохнуть и приказал собраться. Он — Учиха Шисуи, бывший капитан спецотряда «Альфа», прошедший подготовку под началом самого Джирайи. Он выживал там, где другие ломались, и не имел права на панику. Он потерял много крови, плечо превратилось в сплошной сгусток боли — неудивительно, что мозг начал выдавать сбои. Это нормально. Это объяснимо. Это пройдет, если продолжать двигаться. Нормально. Слово повисло в спертом воздухе, горькое и лживое. Ничего нормального здесь не было — ни в этом бесконечном лабиринте коридоров, ни в проклятой больнице, ни во всем городе, превратившемся в братскую могилу. Нормальность умерла в тот момент, когда первый мертвец поднялся и вцепился зубами в живого. Он двинулся дальше, потому что остановиться означало умереть. Шаг, еще шаг. Стена служила опорой, труба под потолком — ориентиром, боль в плече — компасом, указывающим, что он все еще жив. Впереди показалась развилка — два одинаковых коридора, расходящихся в разные стороны. Одинаково темные, одинаково безмолвные, с одинаковыми потеками ржавчины на стенах и одинаковыми лужами мутной воды на полу. Аварийные лампы здесь не горели, только редкие светодиоды, вмонтированные в пол, отбрасывали тусклое зеленоватое свечение, в котором все окружающее приобретало неестественные, подводные очертания — размытые, колеблющиеся, ненастоящие. Шисуи остановился, прислушиваясь. Тишина была абсолютной — не той, что царит в пустом доме, а той, что наступает после крика. Вакуум, в котором тонут даже мысли. И в этой пустоте раздался звук. Тихий, почти неуловимый шорох ткани о бетон, сопровождаемый мягким, осторожным шагом — так ходит хищник, подкрадывающийся к добыче. Шисуи сжал кулаки и тут же разжал их, осознав собственную беспомощность. Нож — подарок Итачи — остался где-то там, у ролл-ставни, в теле одного из зомби, когда он прикрывал отход группы. Пистолет он расстрелял в том же бою — последние патроны ушли в головы наседавших тварей. Автомат… он помнил, как выпустил остатки магазина, как отбрасывал опустевшее оружие за спину, выхватывая пистолет, а потом — темнота. Провал. Когда он очнулся и ощупал себя, автомата уже не было. То ли сорвался с плеча в схватке и затерялся среди тел, то ли отлетел в сторону, когда его сбили с ног. Он не помнил. Память стала рваной, кадры выпадали, склеивались в неверном порядке — только обрывки: выстрелы, хруст костей, темнота. Звук повторился, ближе и отчетливее. Он повернул голову медленно — мышцы шеи задеревенели и отказывались слушаться, словно их стянули невидимыми жгутами. В правом коридоре, в самом его конце, там, где зеленоватое свечение тонуло в кромешной тьме, стояла фигура. Человеческий силуэт, высокий и неподвижный, облаченный в длинный плащ, полностью скрывающий очертания тела. Глубокий капюшон, надвинутый на лицо, не оставлял ни единой черты — только пустота. Фигура не двигалась, не издавала звуков, но само ее присутствие давило на грудную клетку, мешая дышать. — Кто ты? — голос Шисуи сорвался на хриплый шепот. Фигура не ответила. Медленно, неестественно плавным движением она подняла руку и указала на него. Жест не был угрожающим — скорее приглашающим, словно безмолвный проводник предлагал следовать за ним. «Иди за мной». Шисуи не двинулся с места. Инстинкты, отточенные годами службы в спецотряде, вопили об опасности, но измученное тело предало его. Ноги сами сделали шаг вперед, потом еще один. Фигура развернулась и двинулась вглубь коридора. Она не шла — скорее плыла над полом, не издавая ни звука, не оставляя следов в тонком слое пыли. Только тихий шорох ткани сопровождал ее движение. Они шли долго — может быть, минуту, может быть, час. Время в этом месте текло иначе, густое и вязкое, не поддающееся измерению. Коридоры сменялись коридорами — одинаковыми и безликими. Бетон, трубы, редкие лампы, лужи воды — Шисуи перестал считать повороты, просто брел следом за безмолвным проводником. Пока не уперся в стену. Тупик. Глухая бетонная стена без дверей, без окон. Фигура исчезла, растворилась в воздухе, словно ее и не было. Шисуи замер. Сердце пропустило удар, затем еще один. Он медленно повернул голову, ожидая увидеть за спиной продолжение коридора, но там была только темнота — густая, плотная, почти осязаемая. Стена перед ним была на месте. Бетонная, холодная, настоящая. Но в ней что-то изменилось. Он прищурился, вглядываясь в шершавую поверхность, и увидел, как на уровне его глаз, прямо из толщи бетона, начали проступать буквы. Они не были написаны краской или вырезаны ножом — они прорастали изнутри, словно кто-то невидимый выдавливал их сквозь камень. Корявые, неровные, они складывались в слова, от которых кровь застыла в жилах. «ТЫ УЖЕ МЕРТВ». Шисуи отшатнулся, врезавшись спиной в противоположную стену, и зажмурился до боли. Когда он снова открыл глаза, букв уже не было. Стена была чистой. — Этого не может быть, — прошептал он, и голос его дрогнул. Позади раздался знакомый шорох ткани. Он резко обернулся. Фигура в плаще стояла в нескольких метрах. Та же. Неподвижная. Безликая. — Кто ты?! — крикнул он, срывая голос. — Что тебе нужно?! Фигура не ответила. Вместо этого она протянула руку, и Шисуи увидел зажатый в бледных пальцах небольшой предмет. Инъектор с голубой, слабо светящейся изнутри жидкостью. — Вакцина, — произнес мужской голос, глухой и ровный. — Прими ее. Шисуи смотрел на инъектор, на голубую жидкость, на бледную руку и пытался понять, что из этого реально, а что — очередная галлюцинация. — Я не заражен. Меня не кусали. — В тебя стреляли, — произнес голос. — Пуля прошла навылет, ты потерял сознание. А потом, пока ты лежал без чувств, тебе ввели вирус. Прямо в рану. Шисуи замер. Выстрел он помнил — резкая боль в груди, удар, отбросивший его в стену, а затем темнота. Провал. То, что было после, осталось за гранью воспоминаний — обрывки, тени, неясные ощущения, которые он не мог собрать в единую картину. Он был без сознания. Беспомощный. Любой мог подойти и сделать с ним что угодно. — Кто? — хрипло спросил он. — Кто стрелял? — Тот, кого ты знаешь. Тот, кому ты не доверял с самого начала. Шисуи сжал челюсть. Сай. Больше некому. Этот фальшивый ублюдок с его вечной улыбкой и слишком чистым досье. Он всегда был рядом, всегда в поле зрения, всегда слишком спокойный для человека, оказавшегося в аду. И когда Шисуи остался один, прикрывая отход группы, Сай был где-то там, в темноте. С пистолетом. И со шприцем. — Зачем? — выдавил он. — Зачем вводить вирус тому, в кого только что стрелял? — Вирус не убивает мгновенно. Ему нужно время, чтобы перестроить носителя. Выстрел должен был ослабить тебя, сделать беспомощным, ускорить процесс. А потом… ты должен был стать оружием. Идеальным солдатом. Шисуи молчал, переваривая услышанное. В голове щелкали детали, складываясь в отвратительную, но логичную картину. Сай. Выстрел. Вирус. Он был не просто целью — он был экспериментом. И если этот человек в плаще говорит правду, то прямо сейчас, в его крови, в его клетках, идет война между его собственной ДНК и чужеродным захватчиком. «Ты уже проигрываешь эту войну, — прошелестел внутренний голос, тот самый, чужой, поселившийся в черепе. — Сдайся. Это будет легко. Ты даже не заметишь, как перестанешь быть собой». Шисуи стиснул зубы, отгоняя шепот, и поднял глаза на фигуру в плаще. — Почему я должен тебе верить? Почему ты мне помогаешь? Пауза. Фигура качнулась, плащ колыхнулся, открывая на мгновение край лица — бледную кожу, острый подбородок, тонкую линию плотно сжатых губ. Обычное человеческое лицо, без признаков мутации или разложения, но с выражением глубокой, застарелой усталости. — Ты был с ней, — произнес мужчина. — С Шерри. Ты не оттолкнул ее, не посмотрел как на обузу. Ты слушал ее, когда другие сомневались. Ты дал ей почувствовать, что она не одна в этом аду. Я видел это. Этого достаточно. Шисуи нахмурился. Шерри. Девочка, которую он вел по коридорам, которая тянулась к его жилету в поисках защиты. Откуда этот человек знает? Следил за ними? Или он как-то связан с ней? — Ты знаешь ее. Кто она тебе? — Это неважно. Важно то, что она — ключ к окончанию этого кошмара. И ей понадобятся те, кому можно доверять. Ты — один из них. Поэтому я здесь. Шисуи смотрел на инъектор, на голубую жидкость, лениво переливающуюся внутри, и понимал, что выбора у него на самом деле нет. Если этот человек хотел его убить, он мог сделать это, пока Шисуи был без сознания. Если хотел использовать — мог бы придумать более убедительную ложь. Ссылка на Шерри была слишком конкретной, слишком точной, чтобы быть выдумкой на ходу. «Он лжет, — прошептал голос. — Он хочет, чтобы ты стал его марионеткой. Как они все». Шисуи проигнорировал его. Протянул руку и взял инъектор. — Если это яд… — Ты уже отравлен, — перебил мужчина. — Это противоядие. Хуже не будет. Шисуи сорвал колпачок зубами, выплюнул его на пол и приставил иглу к шее, туда, где под кожей пульсировала сонная артерия. Закрыл глаза. «Если я ошибаюсь, я уже не узнаю об этом». Нажал на поршень. Боль пришла мгновенно — ослепляющая, всепоглощающая, словно в вену влили не лекарство, а жидкий огонь. Шисуи захрипел, хватаясь за горло свободной рукой, но удержался на ногах, хотя тело его выгнулось дугой в жестокой судороге. Мышцы свело, выкрутило, растянуло до предела — и вдруг отпустило, оставив после себя только звенящую пустоту и слабость. Он рухнул на колени, тяжело и хрипло дыша, чувствуя, как по лицу стекают струйки холодного, липкого пота. Когда он открыл глаза, фигуры в плаще уже не было. Коридор был пуст и тих, только на полу, в зеленоватом свете, на том месте, где она стояла, лежал небольшой сверток из плотной, промасленной ткани. Шисуи дрожащими, непослушными пальцами развернул его. Внутри лежал пистолет — старый, потертый, с исцарапанной рукоятью, но любовно смазанный и ухоженный. И две запасные обоймы, полные до самого верха. Он поднял оружие, чувствуя его приятную, успокаивающую тяжесть, и медленно, опираясь на стену, поднялся на ноги. Стены больше не пульсировали. Трубы не дышали, не шевелились. Тишина вокруг была просто тишиной — давящей, гнетущей, но самой обычной, без примеси безумия. Внутренний голос молчал. Шисуи не знал, помогла ли вакцина или только отсрочила неизбежное. Не знал, кем был тот, кто вручил ему и лекарство, и оружие. Но теперь у него была зацепка — Шерри. Девочка, которую он защищал, сама того не зная, стала причиной его спасения. И если незнакомец в плаще прав, она может стать ключом к тому, чтобы выбраться из этого ада живыми. Он двинулся в темноту. Один в лабиринте боли и теней, с оружием в руке и ядом в крови, он шел вперед, потому что иного пути не было. А голос внутри ждал. И улыбался.

***

Технический коридор. Где-то над лабораториями. Ночь с 3 на 4 июля. Тишина в узком техническом коридоре давила на уши. После яростного скрежета паучьих лап за дверью, после криков и выстрелов, после бегства через паутину и мрак — эта тишина казалась неестественной, почти оглушительной. Конан сидела на перевернутом пластиковом ящике, прижимая к себе импровизированный костыль, с которого она наспех вытерла слизь. Дыхание выровнялось, адреналин постепенно отпускал, оставляя после себя привычную свинцовую усталость и холодную, расчетливую ясность мысли. Яхико стоял у двери, прижавшись ухом к холодному металлу и вслушиваясь в звуки снаружи. Винтовка лежала на коленях, пальцы сжимали рукоять. Время от времени он бросал быстрые взгляды на Конан — оценивающие, но без лишней тревоги. Он знал, что она справляется. Всегда справлялась. Суйгецу, привалившись спиной к стене, вертел в руках свой нож и что-то негромко насвистывал — нервная привычка, помогавшая ему не думать о том, что они в ловушке. Шерри сидела на корточках рядом с Конан, обхватив колени руками и глядя в одну точку. Она молчала, и Конан не торопила ее — девочке нужно было время, чтобы прийти в себя. — Снаружи тихо, — произнес Яхико, отстраняясь от двери. — Пауки ушли. Можно двигаться. Конан кивнула и поднялась, опираясь на костыль. Нога тут же отозвалась тупой, ноющей болью, и она на мгновение прикрыла глаза, оценивая ощущения. Растяжение серьезное, связки воспалены. Если не зафиксировать сустав как следует, она станет обузой. Яхико заметил, как она перенесла вес на здоровую ногу, как напряглась скула — едва заметно, но он видел. — Нужно найти место, — сказал он. — Передохнуть. Привести ногу в порядок. — Я в норме, — ответила Конан. — Ты не в норме. Еще один бой — и ты ляжешь. А ложиться нам нельзя. Конан хотела возразить, но промолчала. Он был прав. В этом месте слабость означала смерть — не только для нее, но и для всех, кто рядом. Они вышли в коридор. Паутина свисала с потолка рваными клочьями, но самих пауков видно не было — то ли ушли в поисках другой добычи, то ли затаились, выжидая. Яхико шел первым, держа винтовку наготове и сканируя каждый темный угол. Конан двигалась за ним, прихрамывая и опираясь на костыль, но стараясь не отставать. Шерри держалась рядом, а Суйгецу замыкал строй, сжимая в руке нож и нервно прислушиваясь к каждому шороху. Коридор постепенно расширялся, переходя в более обжитую часть здания. Стены здесь были обшиты старыми, пожелтевшими панелями, а на полу лежал истертый линолеум с больничным узором. Тусклые аварийные лампы горели ровно, не мерцая, и это почти пугало — они уже привыкли к пляшущим теням, и эта стабильность казалась неуомфортной, словно затишье перед бурей. Впереди показалась дверь — обычная, деревянная, с табличкой которую невозможно было прочитать в полумраке. Яхико толкнул ее, и та со скрипом отворилась. Он вошел первым, быстро осмотрел помещение и кивнул, давая знак, что чисто. Они оказались в небольшом кабинете. Письменный стол у стены, заваленный бумагами. Стеллаж с папками, часть которых вывалилась на пол. Старое кресло с продавленной обивкой. На стене — пробковая доска с какими-то заметками, которые уже невозможно было разобрать в тусклом свете. Обычный кабинет врача или администратора, ничем не примечательный, но здесь было тихо и, кажется, безопасно. — Подойдет, — сказал Яхико, закрывая дверь. — Садись. Он пододвинул кресло к Конан и помог ей сесть. Она вытянула больную ногу и достала из нагрудной сумки небольшой чехол с медицинскими принадлежностями. Внутри, среди ампул и шприцев, лежало то, что она берегла на самый крайний случай, — ампула с прозрачной жидкостью. Обезболивающее. Сильное, быстрого действия, из их специального набора. Она вскрыла ампулу, наполнила шприц и, не колеблясь, ввела иглу в бедро, чуть выше колена. Лекарство начало действовать почти мгновенно: боль не ушла совсем, но отступила, превратившись из острой, режущей в тупую, далекую, с которой можно работать. — Осталась одна ампула, — произнесла она, убирая пустую в чехол. — На самый крайний случай. Яхико кивнул, принимая информацию. Конан сняла ботинок, закатала штанину и осмотрела лодыжку. Отек уже начал спадать — организм справлялся, но без фиксации сустав оставался нестабильным. Она достала из чехла бинт — один из тех, что нашла в процедурном кабинете, — и начала бинтовать сама: туго, виток за витком, перекрещивая бинт вокруг лодыжки и поднимаясь выше, к икре. Движения были отточенными, профессиональными, без лишней суеты. Закончив, она надела ботинок и протянула ногу Яхико. — Зашнуруй. Потуже. Он опустился на одно колено, взялся за шнурки и начал затягивать их — сильно, но аккуратно, чтобы не пережать кровоток. Конан наблюдала за его руками, чувствуя, как ботинок плотно обхватывает зафиксированную лодыжку, превращаясь в дополнительный слой поддержки. — Готово, — сказал Яхико, завязывая последний узел. Конан встала, перенесла вес на ногу и сделала пробный шаг. Потом еще один. Боль была — глухая, далекая, приглушенная лекарством — но сустав больше не болтался и не подворачивался при каждом движении. Она могла идти. Медленно, но могла. — Костыль больше не нужен, — сказала она, отставляя его в сторону. — Двигаемся. Суйгецу, наблюдавший за всей этой сценой с порога, присвистнул. — А ты крепкая, — произнес он с ноткой уважения. — Я военный врач, — сухо ответила Конан. — Это моя работа. И в этот момент из динамика под потолком — старого, запыленного, который они даже не заметили, когда вошли, — раздалось тихое шипение. Все замерли. А затем — голос. Мягкий, вкрадчивый, с легкой хрипотцой, словно говоривший только что проснулся или, наоборот, давно не спал. — Надо же. Вы живы. И юная леди с вами. Здравствуй, Шерри. Девочка вздрогнула и вжалась в Конан, вцепившись в её рукав так, что побелели костяшки. Она не ответила, только зажмурилась, словно пытаясь спрятаться от этого голоса. Конан резко вскинула голову, сканируя потолок. Яхико вскинул винтовку, водя стволом по углам. Суйгецу отлепился от дверного косяка, сжимая нож побелевшими пальцами. — Кто это?! — выдохнул Суйгецу, озираясь. — Откуда он нас видит?! Конан медленно обвела взглядом кабинет, задерживаясь на каждой тени, каждом выступе. Её взгляд зацепился за темный угол под потолком, где среди паутины и пыли тускло поблескивал маленький красный огонек. Камера. Старая, но работающая. — Камера, — произнесла она, кивая в ту сторону. — Он следит за нами. Яхико проследил за её взглядом и нахмурился. Палец лег на спусковой крючок. — Не стоит, — раздался голос из динамика, и в нем прорезалась нотка насмешки. — Она все равно не единственная. Вы в моем доме, и я вижу каждый ваш шаг. Конан выпрямилась, стараясь не показывать, как сильно бьется сердце. Она узнавала эту манеру речи — спокойную, почти интимную, с легким оттенком превосходства. Так говорят люди, которые давно перестали считать других людей равными себе. — Кто вы? — спросила она, глядя прямо в камеру. — Что вам нужно? Короткая пауза. Затем голос снова зазвучал, и на этот раз в нем слышалось что-то похожее на удовлетворение. — Не вижу капитана рядом с вами. Изуми, так ведь? Конан сжала челюсть. Он знал имя. Знал, кого искать. Это не было случайностью — они шли по чьему-то следу, но, похоже, кто-то все это время шел и по их следам. — Она не с нами, — ответила Конан ровно, стараясь не выдать голосом ни страха, ни злости. Из динамика донесся тихий, сухой смешок. — Вы проделали такой путь… через весь город, через эти коридоры, через то, во что превратились люди. И всё ради того, чтобы найти то, что ищете. Но задумывались ли вы когда-нибудь, что ваша цель может быть гораздо ближе, чем вам кажется? Конан нахмурилась. Он говорил загадками, но что-то в его тоне заставило её замереть. Ближе, чем кажется? Что он имеет в виду? — О чём вы? — спросила она. — Говорите прямо. — Прямо? — голос стал почти ласковым, но в этой ласке было что-то хищное. — Прямо — это скучно. Вы сами всё поймёте. Когда придёт время. А пока… просто помните, что ответы иногда находятся там, где вы меньше всего ожидаете их найти. Например, прямо перед вами. Конан переглянулась с Яхико. Тот нахмурился, явно пытаясь разгадать смысл сказанного. Суйгецу нервно переминался с ноги на ногу, сжимая нож. Шерри стояла, вжавшись в Конан, и молчала. Прямо перед вами. Что это значит? Конан посмотрела на Шерри, потом снова на камеру. Нет. Не может быть. Он просто играет с ними. Пытается запутать. — Мы не купимся на твои загадки, — отрезала она. — Если хочешь что-то сказать — говори. Если нет — мы уходим. — Конечно, уходите, — голос стал равнодушным, почти скучающим. — Но помните — я вижу вас. Всех. И особенно тебя, Шерри. Твои родители будут рады узнать, что ты в безопасности. Я передам им при встрече. Шерри вздрогнула, но ничего не ответила. Конан почувствовала, как напряглось её маленькое тело. Динамик зашипел и замолк. Красный огонек камеры продолжал мерцать, не мигая. Суйгецу, который всё это время стоял, вжавшись в дверной косяк, вдруг взорвался. — Да кто он такой, чтобы нам угрожать?! — выкрикнул он, размахивая руками. — Прячется там где-то, смотрит в свои камеры и думает, что мы испугаемся?! Да я его самого найду и… Он сделал резкий шаг в сторону, взмахнул рукой, зацепил ножом край стола и, пытаясь удержать равновесие, всем весом оперся о стеллаж с папками. Стеллаж покачнулся. Раздался глухой скрежет, и одна из полок ушла вбок, открывая за собой темный проем — узкий, вырубленный в бетоне, с крутыми ступенями, уходящими вниз. Суйгецу замер с открытым ртом. — Я… я это… случайно. Честное слово. Конан подошла ближе, вглядываясь в темноту. Из проема тянуло холодом и запахом химикатов. Где-то далеко внизу слышался низкий, ритмичный гул — словно работали мощные генераторы. — Потайной ход, — произнесла она. — О таких не пишут на планах этажей. Яхико выглянул в коридор и тут же отпрянул, закрывая дверь. — Пауки, — коротко бросил он. — Возвращаются. Слышу их. Конан не колебалась ни секунды. — Спускаемся. Быстро. Яхико пропустил Шерри вперед, затем подтолкнул Суйгецу, который всё ещё стоял с виноватым видом. Конан шагнула в проем последней, бросив взгляд на красный огонек камеры — тот всё так же горел, не мигая, провожая их. Они начали спуск. Ступени были скользкими от влаги, кое-где покрытыми плесенью. Воздух становился холоднее с каждым шагом, пропитываясь запахом химикатов и чем-то еще — сладковатым, приторным, от чего першило в горле. Гул внизу становился громче. Ступени закончились. Они вышли в широкий коридор — бункерного типа, с грубыми бетонными стенами и трубами под потолком. Тусклые аварийные лампы освещали пространство, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Конан сделала несколько шагов вперед и остановилась. Взгляд зацепился за старую, пожелтевшую табличку на стене. Она подошла ближе, вглядываясь в надпись. «Этаж В2. Нижние лаборатории. Доступ только для персонала категории А». Рядом с табличкой, в стенной нише, виднелись закрытые двери лифта — старого, с потускневшими кнопками. Одна из них тускло горела красным — лифт был вызван на этот этаж. Или уже стоял здесь. Конан переглянулась с Яхико. — Нижние лаборатории, — произнесла она. — Мы там, где они создавали всё это. Яхико молча кивнул, проверяя винтовку. Суйгецу нервно сглотнул, но нож из рук не выпустил. Шерри стояла рядом с Конан, вглядываясь в темноту коридора, и в её глазах читался страх, смешанный с чем-то еще — может быть, надеждой. — Идем, — сказала Конан. — Нужно найти остальных. И выход. Они двинулись вглубь коридора. Гул генераторов становился громче, и где-то впереди, в лабиринте нижних лабораторий, ждало то, ради чего они проделали весь этот путь. Даже если они сами ещё не знали, что именно.