Часть 24. Но какой ценой: жизненный урок мисс Уитакер
12 января 2026 г., 20:15
Дверь с грохотом захлопнулась так, что эхо ударилось о каменные стены.
— Как же я устал таскать этих конченных алкашей с улиц, — вздыхал боец Гарнизона, отправленный в эту ночь в наряд по Тросту, стягивая перчатки и морщась.
— И что это за шлюха? — спросил второй, брезгливо осматривая тело за решёткой, брошенное на нары так, словно оно было не человеком, а мешком с мусором.
— Она орала что-то на площади про какую-то большую воду, титанов среди людей и прочую дурь. Да, и она была голая, — на последнем уточнении солдат заметно приободрился.
— Да, то, что голая, видно отсюда прекрасно. Жаль, сисек у неё нормальных нет, так что и смотреть особо не на что: грязная, худая…
— Эй, погодите! — обсуждение прервал третий солдат Гарнизона, до этого молчавший и напряжённо всматривавшийся в лицо за спутанными прядями. — Дай ключи.
— Ты чего это? Если надумал её трахнуть, то я бы не стал, мало ли где она валялась, — усмехнулся первый.
— Да нет же, — отрезал он, выхватывая ключ от камеры из рук сослуживца. — Это же Джой Харт.
Он отпер дверь, подошёл ближе, присел на корточки и осторожно убрал спутанные кудри с моего лица.
— Ну точно она. Хорошо хоть очки на месте, — он поднялся и обернулся к остальным. — Нужно позвать адъютанта Густава. Срочно.
Так начался, а вернее будет сказать — продолжился тот акт, которому я позже дала название «Начало конца». Вам уже интересно, что будет дальше? Тогда слушайте внимательно.
Моё тело едва дышало, цепляясь за воздух, как за последнюю возможность остаться здесь, на этой грёбаной земле. Ни холода, ни ссадин от брусчатки на ногах я не чувствовала, будто всё это происходило не со мной. Где я была? Какой сейчас день? Я не помнила ничего. Последнее, что ещё теплилось в сознании, — Бри, Якоб и тот день, когда я познакомилась с братом Зика Йегера. Да-да, именно с этого всё и началось, и я это помню слишком хорошо.
Но как я оказалась здесь, а главное — что вообще значит это «здесь», я понятия не имела. Подо мной была кованая кровать с тонким матрасом, очевидно набитым соломой, которая кололась даже сквозь тряпку. Рядом лежала маленькая подушка, кажется, с тем же самым содержимым. Каменные стены давили со всех сторон, а единственное крошечное окошко с решёткой пропускало внутрь жалкий обрывок света. Умывальник и ведро ютились в дальнем углу. Типичная камера средневековья, хотя, если быть честной, на Парадизе именно так и живут.
— Адъютант!
Оба солдата подпрыгнули, когда Густав вошёл в помещение, и воздух сразу будто стал плотнее. За его спиной тяжело дышал третий — тот самый, что решился позвать его на опознание моего обнажённого тела.
— Ключи, — коротко произнёс Густав, не сводя с меня глаз.
Солдат молча передал связку. Густав, не говоря больше ни слова, отпер замок и подошёл ко мне. Ему не потребовалось много времени, чтобы узнать меня — даже в таком виде, даже в этом состоянии.
— Господи, Джой… — его голос был полон тяжёлого, скорее даже личного разочарования, от которого мне стало больно даже сквозь полузабытьё.
Он велел набросить на меня хоть что-нибудь, чтобы прикрыть срамоту. Приказ был выполнен уже через пару минут: на моём теле оказалось какое-то пыльное покрывало и чья-то старая парадная куртка Гарнизона, пахнущая затхлостью. Бог его знает, что ещё покоилось в катакомбах штаба этих розаносцев и сколько таких забытых вещей здесь валялось. Прямо как и я.
— Ты, — Густав ткнул пальцем в паренька, который и стал инициатором его появления здесь, — прямо сейчас отправляйся к главному редактору «Голоса Стен» Магнусу Драйзеру. Если его нет в редакции — ищи дома, но, думаю, он будет на месте. Скажи ему, что Джой нашлась, но ей очень плохо.
— Слушаюсь, — коротко ответил тот и почти бегом скрылся за дверью.
— А мне предстоит дельце посложнее, — произнёс Густав, явно рассчитывая оставить эту мысль при себе, но слова вышли наружу.
— Какое же? — спросили почти одновременно два оставшихся солдата, переглянувшись.
Густав помолчал, ещё раз посмотрел на меня, укрытую чужой курткой и покрывалом, и в этом взгляде было слишком много разочарования для одного него.
— Нужно написать капитану Аккерману в Разведкорпус.
***
Тело ломало так, будто мне крошили кости. Мышцы тянуло, суставы ныли, а под кожей будто бегали мелкие иглы, заставляя вздрагивать от каждого вдоха. Я пыталась пошевелиться, но конечности не слушались, словно принадлежали не мне, а какому-то плохо управляемому механизму. Где я? Этот вопрос всплывал и тонул снова, не находя опоры. Потолок над головой расплывался, свет был слишком мягким для камеры, слишком тёплым для катакомб Гарнизона, но сознание отказывалось за это цепляться. Запах тоже был странный: не сырость и не плесень, а что-то жилое, тёплое, с примесью табака и старой бумаги. Меня бросило в дрожь, и я тихо застонала, сама не сразу поняв, что этот звук вырвался из моей груди. В ответ где-то рядом послышался голос — негромкий, но уверенный. Самое главное — знакомый. Он знал, что я всё равно его услышу. — Тише, Джой. Всё хорошо. Ты в безопасности. Я дёрнулась, пытаясь повернуть голову, но мир качнулся, и к горлу подступила тошнота. Голос звучал будто сквозь воду, и я не могла разобрать, настоящий он или плод воспалённого, истерзанного сознания. — Не надо… — выдохнула я, сама не зная, к кому обращаюсь. — Не трогайте… Ломка накрывала волнами, каждая из которых была хуже предыдущей. Пот стекал по вискам, по спине — липкий и холодный, а сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди. Мне казалось, что я умру. Скорее даже я хотела, чтобы это произошло. — Ты дома, — снова сказал тот же голос. — Слышишь меня? Ты у меня дома. Это слово — «дома» — не укладывалось в голове. Дом был где-то далеко, потерянный, испорченный, как и всё остальное. Я хотела рассмеяться, но вместо этого только судорожно втянула воздух. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: если это действительно дом, то почему мне так больно. И почему этот голос звучит так, будто я его уже слышала раньше — за столом, среди книг, типографской пыли и бесконечных разговоров о правде, которая никому не нужна. Позже я впервые открыла глаза без боли. Это ощущение было настолько непривычным, что я сначала решила: сейчас накроет, просто с задержкой. Мягкий свет свечи всё равно резанул по глазам, и я тут же закрыла их обратно, чувствуя, как в висках лениво пульсирует тяжесть. Когда я снова разрешила себе открыть глаза — уже осторожно, почти боясь, — взгляд упёрся в потолок: балясины, треугольная крыша, аккуратно подогнанные балки. Всё было деревянное, тёплое, живое, и в этом не было ни тюремной грубости, ни гарнизонной казёнщины. Даже занавески висели на окне у противоположной стены, и от этого становилось странно не по себе. На столике рядом с кроватью стоял кувшин с водой. Один его вид вызвал во мне почти животную реакцию: я схватила его обеими руками и начала пить так жадно, будто меня нашли в пустыне. Вода проливалась по подбородку, по шее, но мне было всё равно — хотелось только одного, чтобы эта сухость внутри наконец исчезла. Когда я приподнялась на кровати, мир поплыл. Голову повело резко, неприятно. Тело было тяжёлым, ватным, вялым, но при этом каждая клетка ныла, напоминая о том, что вчера или позавчера я явно зашла слишком далеко. Это было не просто похмелье — это было состояние после долгого и уверенного уничтожения себя. Я свесила ноги с кровати, чувствуя, как холодок пробегает по коже, и снова потянулась к кувшину. Краем глаза я заметила таз под кроватью, и в этот момент всё встало на свои места. Воспоминания всплыли обрывками: резкие спазмы, вкус желчи, чужие руки, придерживающие мои волосы, и то унизительное, почти детское бессилие, когда ты ничего не контролируешь. Я зажмурилась, делая ещё один глоток воды — уже медленнее. Прошло несколько минут, прежде чем я поняла, что снизу, где-то подо мной, раздаются голоса. Не громкие, но отчётливые и слишком знакомые, чтобы их можно было спутать. — Тебе нельзя к ней, слышишь? — голос Магнуса звучал неожиданно мягко, почти по-отечески, и от этого внутри что-то болезненно сжалось. — Дай мне её увидеть, Магнус, — Леви был не таким холодным, как обычно; в его голосе слышалось раздражение, натянутое, сдерживаемое усилием. — Или я поднимусь силой. — Нет уж, капитан… — Магнус сделал паузу, как умел делать только он, оставляя слова висеть в воздухе. — Давай поступим так: я пропущу тебя к ней, но ты и только ты будешь ответственным за то, что сделает с ней твоё появление. Ей будет стыдно, она будет винить себя, а это только усугубит её состояние. Информирую тебя, что в таком состоянии люди иногда делают с собой вещи… плохие. — Плохие? — переспросил Леви, и я почти физически ощутила, как он напрягся. — Ты прекрасно понял, о чём я, — спокойно ответил Магнус. — Но если ты всё-таки прислушаешься ко мне, я предложу другой вариант: ты напишешь ей письмо. Я обещаю, что передам. Леви молчал несколько секунд. — Есть карандаш и бумага? — наконец спросил он. По тому, как в доме повисла тишина, я поняла, что Магнус всё ему дал, и Леви сейчас что-то старательно пишет мне, выводя старательно буквы. Но признаюсь только вам и никогда — ему: я ничего не чувствовала. Моё состояние отняло у меня часть жизни буквально. Мой разум, мои эмоции и моё здоровье будто кто-то аккуратно вырезал и убрал, оставив только тело, которое нужно было обслуживать и терпеть. Я просто легла обратно в постель, закрывая глаза. Мы с ним ещё увидимся, я это знала, но не сейчас. — Вот, — сказал Леви. — Скажи ей… впрочем, не надо. Там всё написано. — Постой, — я поняла, что Леви собрался уходить, когда Магнус остановил его. — Как мне удалось узнать, последнюю неделю она провела в том гаденьком баре. Ищи там близнецов — Бригиту и Якоба Гельднер. Думаю, ты мог быть с ними знаком. Они из… — Подземного города. Понял. И что с того? — перебил Леви. — Она жила у них в комнате. И они неделю пили вино и… — Магнус снова сделал свою фирменную паузу, тягучую и раздражающую. — И что «и»? Я понимаю, что ты взрослый человек, но не настолько же у тебя тормозит разум, — Леви начинал терять терпение, и это было слышно даже сквозь стены. — Потише, юнец. Иначе ты ничего не узнаешь, — спокойно, почти лениво ответил Драйзер. Я могла только представить, как Леви закатывает глаза и скрещивает руки на груди, сдерживая себя из последних сил. — Опий. — Её поили опием? Неделю? По тому, как в ответ никто не произнёс ни слова, я поняла, что Магнус закурил и просто кивнул. Этот жест я знала слишком хорошо, чтобы сомневаться. — Я найду их, — сказал Леви коротко. — Да, хорошо было бы выгнать их из города. Подальше — в Митрас. Там такому всегда рады будут, — заметил Магнус, стряхивая пепел, будто речь шла о чём-то сугубо бытовом. — Хорошо. Даю слово юнца, — отозвался Леви, и я почти увидела, как он выпрямляется, принимая это решение окончательно. Магнус слегка улыбнулся ему — по крайней мере, мне так показалось, потому что я слишком хорошо знала своего главного редактора и все его оттенки молчаливого одобрения. — Я рад, что она выбрала тебя, — подытожил Драйзер. А затем в доме раздался звук захлопнувшейся двери, и вместе с ним ушло что-то важное, оставив после себя тишину, в которой я снова осталась наедине с собой и своим долгим, вязким возвращением к жизни.***
Лёжа в кровати, я прислушивалась к тому, что окружает меня. Звуки внизу затихли. Магнус докуривал сигарету — это я знала наверняка, слишком хорошо знала его привычки. А потом… шаги. Скрип деревянной лестницы. Ещё секунда — и я услышала, как с металлическим звуком опустилась дверная ручка комнаты, в которой я лежала. Магнус вошёл. Я приподнялась на локтях, внимательно всматриваясь в морщинки возле его глаз, и вдруг поняла, что в редакции я их будто бы не замечала, хотя видела его каждый день. — Очнулась наконец-то, — сказал он, и это звучало скорее как утверждение, чем как вопрос, адресованный мне. — Угу, — отозвалась я. — Уж не знаю, кто за меня так сильно молился… Очень надеюсь, что ты. Я попыталась пошутить, но смысла в этом почти не было, и мы оба это поняли. Он слегка улыбнулся одними губами и сел на край моей кровати. Магнус молчал, переводя взгляд то на меня, то куда-то в сторону — на дрожащий свет свечи. — Как ты нашёл меня? — первой нарушила я эту вязкую тишину. — Потом скажешь «спасибо» Густаву и тому пареньку на посту штаба Гарнизона, который узнал тебя и, можно сказать, спас. Мне стало стыдно. Я физически почувствовала, как щёки заливает пожаром, будто я снова была подростком, пойманным на чём-то недостойном. — Я долго не мог тебя найти. Сначала думал, что ты вернулась к разведчикам, но Эрвин писал мне, что тебя у них нет. Никто не знал, где ты. Я говорил об этом командору Пиксису, а он — Густаву. Так всё и сложилось, — Магнус достал сигарету, а я по старой памяти потянулась тоже. — Видишь, Джой, тут у тебя всё-таки есть друзья. Он зажёг мне сигарету. — Какой ужас. И сколько меня не было? — С неделю. Потом ещё почти неделя отравления и ломок. Я затянулась и тут же закашлялась: организм давно не получал сигаретного дыма и отреагировал резко. — И что было? — больше мне спросить было нечего. — Густав велел найти меня, но так как никто не знал, где ты живёшь, а сказать ты была не в состоянии, я принял решение принести тебя сюда, ко мне домой. Эта комната, — он обвёл рукой помещение, — была комнатой моего сына, пока он не погиб, так что лишняя койка нашлась. Мы затянулись одновременно. Потом Магнус поднялся с кровати и открыл окно, и в комнату ввалился прохладный весенний воздух, пахнущий сыростью. — Джой, ты должна кое-что понять, — выдохнул он. — Я знаю, что ты не отсюда. Я замерла. В голове стали проносится обрывки воспоминаний того, что я орала на площади и что бормотала уже здесь. — В бреду ты говорила, что Звероподобный Зик придёт за тобой, что тебе нужно в Марлию, за океан, и что этот остров для тебя — настоящий ад. Я, честно говоря, хотел списать всё это на жар и бред, если бы не видел тех книг в церкви… Сигарета тихо тлела между моих пальцев. Я всё так же не двигалась. Мозг, едва очнувшийся после тяжёлой интоксикации, был совершенно не готов к тому, что говорил Магнус Драйзер. — Я знаю, из чего сделаны наши стены. Знаю, что есть большая вода. И давно понял, что ты не из наших стен. Но я не виню тебя и, разумеется, не стану никому об этом рассказывать. Он вернулся и сел рядом со мной, затем посмотрел прямо в глаза. — Мой сын был разведчиком. Сначала я гордился им, верил, как и он, что они смогут найти ответы и найти спасение. Но когда он погиб, всё, что Шадис смог мне принести, — это нашивку, и то я не уверен, что она была его. Так вот, Джой, тогда я понял, что всё это было зря: всё, чем рисковал мой сын, — зря. Зря и то, что моя жена не выдержала его смерти. Всё это оказалось напрасным. И когда в моих дверях появилась ты, я заметил в тебе что-то… другое. — Магнус, мне очень жаль твоего сына… — Он был бы сейчас твоего возраста, я думаю. Сколько тебе? Поди, двадцать пять уже стукнуло? — он хмыкнул, а я лишь пожала плечами, не чувствуя в себе сил ни уточнять, ни оправдываться. — Прости, что пришлось врать. Я просто даже не представляю, как рассказывать обо всём этом кому-то с этого острова… — Мы всё равно бы узнали рано или поздно. Тем более после того прорыва в Шиганшине. — Кстати, о нём… — Только не говори, что ты к этому причастна, — Магнус повернулся ко мне чуть сильнее. — По правде говоря, причастна. Мы приехали на остров впятером. Один погиб почти сразу, трое других — титаны-перевёртыши, а я… я просто развлекала их и была спасательным кругом. — Но ведь погибли люди… — Тогда никто не смог придумать лучшего плана, как проникнуть за стену. Сейчас я понимаю, что мы были неправы, но это война, Магнус. — Какая ещё война? — В Марлии, стране, откуда я приехала, эльдийцев — а это ты и все, кто живёт за стенами, — ненавидят. В Марлии они живут в гетто, их с малых лет заставляют воевать. — И тебя тоже? — И меня, как видишь, тоже. И мне пришлось рассказать ему всё: про титанов, про титана-прародителя, про то, что все они на самом деле люди, и за что на самом деле достаётся эльдийцам. Я рассказала Магнусу и о своей фамилии — Уитакер, о том, откуда она у меня, о том, что мой отец был поганцем и засранцем, а мать умерла, оставив после себя только пустоту и злость, которые я так долго носила в себе. Магнус не перебивал. Он лишь время от времени подавал мне новую сигарету, иногда вставал и смотрел в окно, на то, как солнце катилось за горизонт, проливая на небо густую оранжевую краску, а потом снова садился обратно — у моих ног, на край кровати, будто боялся отойти слишком далеко. В какой-то момент я поняла: он смирился. Или нашёл во мне своё утешение. Если бы его сын не умер, возможно, я бы не появилась на этом острове, и, кажется, именно так он и думал. Так думают все, кто когда-то терял близкого: они ищут связь, причину, смысл там, где его может и не быть. Джой Уитакер принесла ему знания, смысл и призрачную надежду на то, что всё ещё может образуется. Я дала ему надежду, и это важно, даже если она хрупкая и держится на чужой лжи. — Я знаю, Магнус, за эти пять лет было много всего. И самое страшное… я, кажется, не на шутку влюбилась. И совсем не знаю, как ему обо всём рассказать. — Ты про Леви? — он снова хмыкнул, и я кивнула в знак согласия. — Ну… думаю, он поймёт. Сначала набросится на тебя и попытается убить, потом какое-то время будет делать вид, что тебя не существует, но со временем простит и поймёт. Всё-таки он, как мне кажется, тебя любит. — Любит? Как это — «любит»? Магнус тихо рассмеялся. — Вот так вот. Представь, что у тебя в руках всё самое прекрасное в этом мире. Это и есть любовь. Я улыбнулась, чувствуя, как в груди что-то отзывается на его слова. — Так ещё мне это слово никто не объяснял. И тут Магнус достал из-за пазухи своей рубашки сложенный листок бумаги. Я уже знала, что это письмо. Я же всё слышала. — Кстати, о капитане. Он заходил сегодня… — Я слышала. — Да ну? Пришла в себя в тот самый час, когда он был здесь? — Магнус положил ладонь мне на коленку. — А ты ещё сомневаешься в любви, Джой. — Отдай мне письмо и не смущай. Он улыбнулся и подчинился, аккуратно вложив листок мне в руки. — Я пойду готовить нам с тобой ужин. Оставлю вас наедине, — он кивнул на письмо и вышел, прикрыв за собой дверь. Я ещё минуту просто держала листок бумаги в руках, представляя, как Леви держал его до меня, как выводил буквы, останавливался, зачеркивал, начинал заново. Сердце трепыхнулось, но не сильно — это ощущение принесло скорее боль, чем удовольствие. Я развернула листок.«Джой.
Я не мастер писать письма, но сейчас это нужно.
Как твои дела? Знаю, что твои дела идут паршиво.
Я не виню тебя и не буду.
Завтра мы уезжаем в экспедицию. Скоро увидимся.
Но всё равно, просто знай, что я всегда буду рядом».
***
Два дня спустя я проснулась спокойно, без тошноты и без этого липкого ужаса внутри, и первая мысль была до странности бытовой: пора бы сходить домой и забрать свои вещи. И пистолет. Своей одежды у меня по-прежнему не было. Я натянула ночную рубаху, поверх надела пиджак Магнуса — он был мне великоват, пах табаком и бумагой, — а на ноги обула его ботинки, тяжёлые и явно не под мой размерчик. Выглядела я, наверное, как сбежавшая из притона, но это сейчас волновало меньше всего. В доме было тихо. Магнуса не оказалось — либо ушёл рано, либо просто не стал меня будить. Я вышла на улицу, и город встретил меня обычным утренним шумом: шаги, голоса, скрип телег, чьи-то ругательства. Всё было настолько нормально, что даже немного обидно осознавать, что мир и без меня продолжал вращаться. Я дошла до нашего старого дома, забрала сумку, перевернула матрас и достала пистолет. Всё делала медленно. Потом вернулась на улицу и направилась в сторону редакции, думая только о Магнусе и о том, как глупо было бы потерять его доверие именно сейчас. И в этот момент мир взорвался. Грохот был такой силы, что у меня заложило уши, а воздух будто кончился. Вспышка ослепила на секунду, и земля под ногами дрогнула, как живая. Люди закричали: кто-то упал, кто-то побежал, не разбирая дороги. Я подняла голову — и увидела её. Голову Колоссального титана. Она поднималась над стеной Роза медленно и неотвратимо, словно сама смерть решила заглянуть внутрь города. Пар, огонь, разрушение — всё это было знакомо до боли. Бертольд. — Блять. Вот стоило оставить детей на две недели... — подумала я и решила, что самый разумный план сейчас — это бежать.
