Баба Рая - норм такая...

Примечание. Осторожно. Без тапок не ходить. Вокруг стекло. К восьми я уже у бабы Раи. Ни здрасте, ни хуй те в глотку — просто стою под подъездом, курю. Вроде ждал этого, а щас… жопой чую: зря пришёл. Раздрай внутри. Нехороший. Тот самый, когда всё идёт по пизде, а ты всё равно прёшь — из упрямства или потому что… надо. Мои подтягиваются по одному. Лёха, Саныч, даже Гоха — этот обкуренный клоун. Мнутся возле падика, покуривают, косятся на меня. А я будто на взводе. Тело здесь, башка — где-то в дребедени. Там же этот Юлик ща будет таблом своим светить. И это его ебучее — «Тоша». Хочу увидеть его? Услышать? Хуй его знает. Хочу и не хочу. Психую. Чиркаю зажигалкой. Держу подольше, чтоб обжечь — мелочная херня, но мозгу кайф. Ноготь темнеет, пальцы припекает. Так и надо. Пусть жжёт. Всё, Тох, хватит как баба мяться. Пришёл — делай, чё пообещал. Ты ж не на Юлика пришёл глядеть. Не коробки ж ему, блядь, таскать. Он ж сопляк, под первой тяжёлой загнётся, как дохлая кошка. Ты — за дело. Баб Рае помочь-то надо. А вся эта муть в голове — от того, что расслабился, растёкся. Как баба. Кофе нах с сердечками… Поц разрисованный тебе в уши нассал, наплёл красиво — и ты уже тут подрываешься? Смешно. Слабак. — Да похуй на него, — бурчу себе под нос. — Скажет своё «Тоша» — по ебалу получит, и дело с концом. Киваю себе. Типа решил. Чиркаю снова — газ закончился. Кидаю зажигалку в урну — с размаху, по злости. Бьётся об край, отлетает обратно, к ногам, как будто отказывается уходить. — О-хо-хо! Ты седня тупо ни хуя не стрелок— ржёт Гоха. — Ты б в армии с таким прицелом сам себя нахуй подстрелил. — Отъебись, — бурчу, но уже чувствую, как шея горячая. — У него, походу, возжа под хвост, — поддакивает Саныч, хитро косясь, — ясен хуй, Натаха, наверное, опять объявилась. — О, это ж ща начнётся, — Лёха усмехается, — пиздец, где наша любовь, где тушёнка. А Гоха, сука, врубает клоуна по полной, вытягивает шею, передразнивает, будто голос бабский: — Тоша… Тошенька… ну вернись, ну всё прощу, ну мне ж без тебя… ай, плохо так… И тут меня как шибануло. Нахуй даже не понял, как. Тоша… Тоша… Из его рта. На всеобщее. Как будто вонзили что-то под рёбра, провернули. — Ты охуел, блядь? — говорю тихо, но так, что пацаны сразу замолкают. Глаза в землю, всё веселье в миг сдуло. — Да чё ты, — начинает Лёха, — Гоха же прикалывается. Тох, не быкуй зазря, ты пацан нормальный… — Сказал, заебали, — глухо бросаю. — Да это… я ж, ну…! — блеет Гоха,— по приколу типо звал так … — Ща тебя нахуй звать будут, — шепчу с зубами стиснутыми. Тишина. Гоха криво улыбается, будто не понял, но шутить больше не лезет. Лёха смотрит в сторону, будто вообще не при делах. Все молчат. А у меня внутри всё стучит — не потому что злость, а потому что страшно: вдруг я реально теперь не с ними, не пацан нормальный? Киваю сам себе, сжимаю челюсть, кулаки в карманы — иначе пальцы дрожат. Пацаны мимоходом косятся. А я не могу объяснить. В голове крутится: «Тоша… пиздец, чё ж ты такой слабый, а?» В этот момент во двор медленно въезжает грузовик — на борту надпись типа «БыстроГруз» или хуй знает что. И сразу легче стало. Дела. Коробки. Руки заняты — мысли отъебутся. Погнали, всё, работаем.

***

Звук хлопнувшей двери падика — как будто сердце моё дверью этой шарахнули. Громко, резко, с надрывом — прямо в грудную клетку. Смачно так. Наотмашь. — О, мальчики, вы уже тут, помощнички мои… — голос, тянущийся, с хрипотцой, родной, как старые валенки. Не поднимаю башку. Спокойно. Баба Рая. Всё нормально. — Золотые мои, архаровцы, — бубнит она, ковыляя к водиле, что-то там подписывает. А я слышу шаги. Лёгкие. Внутри всё встаёт. Как вкопано. Не подходи. Не суйся. Не сейчас. Шаги приближаются. Блядь… Поднимаю глаза. До уровня коленей. Джинсы обтянутые. Кеды в клетку. И эти сраные розовые шнурки. Юлька. Кто ж ещё. Кто ещё как долбоёб так наряжается. — Привет… — пауза. А у меня в голове звоном: Тоша. Не вздумай. Не говори. Я тебе это «Тоша» обратно в глотку засуну, понял? Он молчит. Я выдыхаю. — Привет, — бурчу. Криво, без души. Кошусь на пацанов. Смотрят. Как собаки, когда в комнате чё-то не так. Сначала на меня, потом на него. По глазам шныряют. Сканируют. Лезут под кожу, на зуб пробуют. Я в ответ — взглядом жёстким. Хули уставились, работы нет? Сейчас устрою. Словно поняли. Завозились. Лениво потянулись к газельке. Обхожу Юльку дугой. Стороной. Как вокруг ямы без дна. В башке одна установка: помочь бабе Рае и съебать нахуй. — Ну чо пацаны, с двух сторон берём, — Лёха ворчит, — чо тут такое тяжёлое, кирпичи шо ли? — Холодильник, милок, — в голосе бабы Раи — забота, как в компоте сухофрукты, — осторожнее, а то в старости, как у меня, со спиной мучиться… Ой, спасибо, богатыри мои… Пацаны сразу сдулись. Ну бабка душевная, сказать нечего. — Вы это, отойдите, бабунь, — мягко подталкиваю её, — а то, не дай бог, этим холодильником как въе… ударит. Сдерживаюсь. Ругаюсь неохотно. Перед ней как-то… не то. Глаза у неё голубые, выцветшие, как выстиранная простынь на солнце. Смотрит с добротой. Как мама. Чужая, но всё равно мама. Подхватываю одну сторону. Помогаю пацанам опустить коробку. Смотрю — Юлька подходит. А ты, блядь, куда лезешь? Внутри злюсь. Опять. С чего — хуй знает. Просто бесит. — Я помогу, — еле слышно. Мяу. У меня кулаки чешутся. — Куда ты лезешь, бля? Работа для мужиков, а не для Юлек, — не глядя, буркаю. Потом всё же смотрю. Молчит. Губы кусает. Его эта ёбаная чёлка опять на глаз. И хочется — реально хочется — подойти, выдрать эту заколку, чтоб весь лоб накрыло этой занавеской, чтоб всё табло смазливое спрятало. Не видеть. Не видеть, как в этих зелёных глазах появляется грусть. — На, — сую ему коробку, где значок: «хрупкое». Лёгкая, как пух. Как он сам. — Я могу и нормально помочь, — упрямо. Юлька, молчи. Молчи, сука. Лучше бы молчал. — Нормально?.. Да на тебя самого такую наклейку клеить надо. И приписать: «осторожно, не ронять». Пиздуй уже, тащи, что дают, и не выёбывайся… Юлька. — добавляю с нажимом. Сухо. Холодно. Уйди. Просто уйди. Пацаны ржут. — Та точно, «не ронять» — хрупкий тип. — Как коробка с яйцами, — догоняет Гоха. Я вскипаю. — Варежки свои на минус. И работаем… — Ты чо, Тох, опять психуешь? — Лёха ржёт, но не весело уже. — День — говно. Башка болит, — отрезаю. Без эмоций. Как камень. Поворачиваюсь к Юльке: — Отойди, бля, дорогу перегородил. Он смотрит. Не двигается. Глаза в пол. На свои кеды. На шнурки. На пыль. — Извини, Тош… — выдыхает. Тихо. Как ножом под рёбра. Дёргаюсь. Чуть холодильником себе палец не прищемил. Лёха выматерился. — Рот закрой, — прошипел в упор. Взглядом сверлю его, как дрелью. Тоша. Снова. А у меня в башке мой голос же: Ты не Тоша, Антон-батькович. Ты — гандон. — Отойди, — добавляю тише. Потух. Сдулся. Всё. Выгорел. — Тащим, пацаны. Шестой этаж. Лифт не пашет. — бросаю, будто приговор. Вперёд. В бетон. В нагрузку. В забытьё.

***

Шестой этаж. Всё. Управились. Пацаны сползли по стенкам, хекают, красные, вспотевшие. Я сажусь на корточки, вытираю лоб. Баба Рая хлопает в ладоши, улыбается как дитё. Добрая такая, аж под кожу лезет. — Ну, богатыри вы мои… ох, спасибо! Не думала, что управимся. А тут вы подоспели. Ох какие друзья у Юлика. Я уж, боялась, думала — ой, тяжко внучку моему будет тут с вами. А вы, гляжу, молодцы. — Подходит ближе. — Ты, милок, — кивает на меня, — присмотри уж за ним, а? Юлик, хороший мальчик, мягкий. Обидят. Я ей «ага» выдавливаю, будто по ржавчине душой провёл. Скрипучее. Фальшивое. — Батюшки, — тянет, перепугано. — Пироги у меня в духовке! Совсем ж забыла! — хлопает себя по лбу и исчезает, тапочки хлопают по лестнице. А он остаётся. Стоит. Не ко мне. Не говорит. И это, блядь, бесит сильнее, чем если бы подошёл. Берёт баклашку воды. Тянет её пацанам, молча. Те тоже без приколов. Реально жахнуло их этим холодильником. Глотают воду, запыханные. — Нормалёк, Юлик, от души отвечаю, — хрипит Гоха. И хлопает его по плечу. Юлик улыбается. Сука. Светит этим таблом на всех подряд, как будто не вгрызался мне в грудную клетку своей добротой. Как будто всё норм. Как будто можно вот так, блядь, взять — и светить. Всем. Руки чешутся. Въебать бы. Ему или им. Чтоб не светил. Не смотри на них. Не смей. — Хули вы там прохлаждаетесь, может ещё паляну тут накроем? — рычу. — Ещё коробки есть! Закончим и нах отсюда. Пацаны вздрагивают. Улыбки гасятся. Ворчат, но встают, тянутся к коробкам. А я ухмыляюсь. Горло сушит от злости. Да. Так лучше. Юлик смотрит. В руках пластиковый стакан, наполовину с водой. Подходит. Медленно так. Глаза зелёные. Спокойные. Чистые. Как будто не видит, что я разваливаюсь. Протягивает мне. — На… Ну не надо, мелкий. Не надо, а. Я вою внутри. Не ори на меня глазами, не суйся. Хватаю стакан. В упор смотрю в эти его ебучие глаза. И опрокидываю стакан, вода плещет на пол. Прям у ног. Бульк. Земля пьёт быстрее меня. — Напился, — бросаю. Отворачиваюсь. Хватаю коробку. Сбегаю. Сука, сбегаю…

***

Наконец. Всё. Пытка этими ебучими коробками закончилась. Спина в мыле, руки дрожат — не от усталости, от злости. От того, что рядом. Что молчит. Что смотрит. Пацанам — коротко, резко: — Всё, давайте. Я сваливаю. Гоха что-то начал бурчать — мол, может чаю у бабки дождёмся, но я уже развернулся. Не глянул ни на кого. Ни на Юльку. Тем более на Юльку. Подальше. Нах отсюда. Во дворе воздух в грудь, до боли. Шум машин, лай собаки, кто-то матерится в окне — слава богу, нормальные звуки, не те, что в башке. А в башке звенит. Гулко, как в пустом подъезде после драки. И будто в спину кто-то всё равно что-то говорит, тянется следом. Хочу, чтоб он крикнул. «Спасибо, Тоша». Вот чтоб проняло. Не этим своим жалким «извини», не вот этим мямлением и глазами. Но в след — тишина. Только подошвы по асфальту. «Тоша» — как плевок. Засунь себе это Тоша в глотку, понял? Шаги ускоряю. Швыряюсь вперёд, будто убежать могу. Только нихуя ж не убегается. Примечание. Понимаю тебя, Тоха, пытка этим текстом и для автора кончилась. Сьебываю курить чупа-чупс)