Баба Рая - норм такая...

Пахну как мастерская в июле: горелое масло, пот, проклятия. Из ушей — пар. Потому что весь день мне в башку ебалась какая-то особо одарённая клиентка. — А почему у меня всё гудит? А может, вы мне свечи не туда вставили? — В жопу бы ей эту свечку вставить, — бурчу пацанам, затягиваясь. — Серьёзно, у меня уже руки чесались засунуть ей эту карбюраторную херню в сумку — пусть дома разбирается, если такая умная. Пацаны ржут. А я понимаю всё. Ну бля, весело им. Базара нет. Сам под такие истории люблю пивас потянуть и позубоскалить. Но внутри — нихуя не весело. Запарило всё. — Ну чё, Тох, ты ей хоть скидку за вынос мозга сделал? — Щас бы, — фыркаю. — Я ей гайку на сиденье оставил. Пусть ищет. Лёха ржёт, Саныч задыхаясь хлопает по лавке: — Эээ, ну ты жёсткий. — Да бабы они такие, — тянет Лёха. — Лучше вообще не заводить. Одни нервы. — Лучше Юльку какого завести, — с ухмылкой добивает. — Тихий, мозги не ебёт, в рот заглядывает… Секунда — и у меня перед глазами красное. — Чё за базар гнилой? — завожусь с полоборота.— Чё, пидор, что ли? — рявкаю резко. Пацаны затыкаются. Моргают, как будто током ебануло. Глаза — по пять копеек. — Ты чё, серьёзно? — Лёха бровь приподымает. — Да я ж пошутил, ало. Пиздец ты тугой стал, Тоха… — Ну ты чё, напрягся-то, — Саныч затылок чешет. — Мы ж не это… — Да всё норм, — бурчу. — Зря я. — Махнул рукой, будто этим всё сказал. — Просто не выношу эту педальную тему. Тишина. Потом кто-то ногой банку пинает — звенит. Атмосфера сама хочет съебаться. И тут — скрип двери падика. Выходит. Юлька. Опять в своей раскраске, будто войной собрался на соседний район. За розовой чёлкой — только один глаз видно. Я весь сжимаюсь. Даже жевать слюну страшно. Грудь сводит. Он идёт к нам. Спокойно. Не спеша. Пацаны поначалу — в стойке. Потом — выдыхают. Уже не «въебать», но и не «свой». Так, между. — Здарова, — Лёха тянет, криво усмехаясь. Саныч просто кивает. Юлька тормозит метрах в трёх. Не знает, куда глаза деть. — Э… Бабушка Рая просила поблагодарить… — мнётся. — Вот, передала… И достаёт. Пакет. А из пакета — КАСТРЮЛЯ. Железная, с цветочками. Ручки подскочили. Я не верю глазам. Пацаны — тоже. — Это… тут пирожки… с мясом… с капустой… и… с вишней, — говорит он, как будто в суде признаётся. — НИХУЯ СЕБЕ, — орёт Гоха, уже заглядывая внутрь. — Еба, вот это я понимаю благодарочка! — подхватывает один, пробует, — Респект, баба Рая. С капустой — огнище! Кривые только малость, — выносит вердикт, как знаток пирожков. — С капустой — просто я делал… — смущённо мнётся Юлька. Разглядывает бычки в банке. — Вот и кривые… с тестом ещё… никак, в общем. — Бля, заебись тогда, хули, — Лёха вгрызается. — Я б даже пельмень не осилил бы. А я подвисаю, глядя на свой. Юлька делал… — Нормально, — соглашается Саныч. — Бля, вот мужик достанется кому-то… — щурится, не зло, но с насмешкой. — Или жёнушка. — Э, бля, — стопорю. — Давай без этой хуйни. Пацаны плечами пожимают. Особо никто и не лезет. — Бля, вот это чума, — Саныч жуёт с мясом. — А пивка у тебя в этом чудо-пакете не завалялось? Юлька хлопает глазами. — Нет… но я могу сбегать… — Сядь нахуй, — буркаю. — Ты чё, шаха какая? За пивасом бегать? Ешь. — Та я не очень… это вам… — Ешь, сказал. — Уже жёстко. Смотрю, чтоб понимал: без вариантов. — Я ж… с мясом не ем… — С вишней ещё остались. Или вера твоя ебучая и против вишни чё-то имеет? Молчание. Он садится. Тихо, будто не уверен, можно ли. Берёт один. Жуёт. Пацаны — молча. Тоже жуют. Воздух — тяжёлый, как варёная капуста. — Ну если чё, зови, — Саныч бурчит, не глядя. — За пироги такие и холодильник заново высунем, и опять запрём. Юлька… улыбается. Неловко так. Но искренне. — Спасибо, ребята. Ребята. Меня перекручивает. Не могу это слово слышать от него. Как будто обезличивает. В один ряд с ними ставит. Злюсь на себя. А ты чё хотел. Особенный, дохуя? Юлька сбивается. Заминается. Косит глаз на меня, щурится. — То...ха, — Это его «ха» — как смешок где-то внутри. Жёсткий, с надломом. Хотел? Получи. Доволен? — Ну? — хмуро. — С тобой поговорить можно? — тихо. Сука. Нет. Не можно. — внутри щёлкнуло. Снаружи — спокойно. — Ну говори… чё? — пацаны глазами бегают между нами. Чувствуют себя лишними. Но сидят. Жуют. — Можно не здесь? — голос, будто мявкнул. Во рту пересохло. Пацаны, как стая собак, повернулись к этому сдавленному мявку. Ждут. — Чё, здесь перетереть нельзя? — бурчу, сжимая зубы. Внутри страх: что сейчас начнёт при пацанах эту ебучую муть вываливать. — Извини… не вовремя, наверное… Пойду… — Юлька отнекивается и встаёт. Мне тошно. Жутко тошно. — Бля, Тоха, не гондонься. Перетри с Юликом, — роняет Лёха. Я сверкаю на него глазами — сваха, блять. Нахуй иди. Но его не напрягает. Привыкли ко мне. — Пива по дороге купи… — добавляет Саныч. Встаю с лавки, кидаю им фак без оглядки. Слышу смешки, шарканье. Юлька идёт за мной. До «Пятёрочки» — молчим. Кошу взгляд — он в сторону смотрит. Я туда же — на парк. Где мы шавуху хавали. Ну, я хавал, он — салат. — То… — залипаю, будто собака на стрёме, уши внатяг, чуть не вздрагиваю от своей же насторожки.— Ха. Вся стойка рушится. В груди — разочарование. Жду удара. Обиды. Упрёков. Юлик, я гандон. Я знаю. Тебе бы смириться. — Спасибо, что вчера помог. Мы бы не справились. Ты так быстро ушёл, я даже не успел сказать… Кулаки разваливаются. Напряжение уходит. Плыву. — Забей, — слова встают комом. — Бабе Рае помог. Она уже отблагодарила. Так что не надо мне твоё спасибо. — Ну не принимай тогда. Просто хотел сказать. Можешь отмахнуться. Юлик, ну хватит. Внутри скулю, как побитый пёс. — Не за что тогда… Проехали, — режу тему. Внутри — болезненное ожидание. Смотрю на него. Типа случайно. Идёт рядом, бледный, морду солнцу подставляет. Чуть улыбается. У него — кайф. Пробую тоже. Поднять голову. Поймать свет. Ветер. Ни хуя. Внутри — бетонная стена. Юлик, блять, чего тебе от меня надо… — мысленно доораться пытаюсь. — Я хумус тебе сделал, — вдруг бросает он. Я не знаю — ржать или истерить. — Ну заебись чё, — бурчу. — Мог бы и с пирожками вынести. Пацаны оценили бы. Криво усмехаюсь. — Да я как-то тебе… не пацанам, — признаётся Юлик. Хочу ему рот заткнуть. Чтоб не разматывал меня по кускам. — Нужно? — Чё нужно? — теряюсь, что он вообще говорил. — Хумус. Тебе ещё нужно? Попробуешь? — Блять… — шиплю. Хочется залить ему этот хумус за шиворот. Но вместо этого — криво, отрывисто: — Попробую. Он улыбается. Светит мне. А внутри — будто на ранку дуют. Хорошо, но щиплет всё равно.