Баба Рая - норм такая...

Утро субботы. Вернее, уже какой нахуй утро — обед. Жарит, как в аду. Воздух будто воняет асфальтом. Лёха под падиком, сидит на ступеньке, ноги растопырил, пивас протягивает, ржёт. Подпихивает меня в спину: — Пиздуй давай, пока не проросла. — А я-то чё? — бурчу. — Пироги все жрали. Стою, как клоун, с этой ебаной пустой кастрюлей в руках. Переминаюсь. Косо гляжу на шестой — шторы закрыты. Дрыхнет, наверно. — Это ж ты затеял с коробками, герой, — Лёха тянется за сигой. — Мы так, подтянулись, помогли. Вперёд, разруливай дальше. Пыхтит себе. Ему весело. А у меня в груди будто лом вбит. — Пиздуй уже, — повторяет. — Или ты чё, от Юльки теперь шарахаешься? Вскидываюсь: — С хуя вдруг? Он смотрит. Дольше, чем требуется. Дольше, чем пацаны на друг друга. Сквозь дым. Без подкола. Без злобы. Так… лениво. А у меня внутри всё перекашивает. В голове звенит. Понял? — Нет, не понял. Так бы пизды дал. Я и сам не пойму, что, блять, со мной не так. Понять бы — и въебать бы себе. Чтоб сразу отпустило. А он — нормальный пацан. Простой. Всю жизнь вместе. Без всей этой хуйни. Щурюсь на него. Жду. — Опять с этой зелёной блевотой припрётся, — бурчит, щёлкая пальцами. — Как её там… — Хумус, — бурчу в ответ. Без задней мысли… Выдыхаю с облегчением. Хумус, блять. А я себе уже накрутил… Вчера Юлька вынес мне это перед всеми. Контейнер такой розовенький, блядь. Пацаны чуть не обоссались. Я ещё попробовал. Они ржут, а я хотел этот хумус им в рожи затолкать. Только б съебались, суки… — Ты уже прошаренный, — Лёха фыркает. — Скоро сам… Он замолкает. Я завис. Скоро сам чего? Смотрю на него. Он затягивается. Пауза. Стряхивает пепел. Тлеет, как будто медленно поджигает фитиль. Потом — как ни в чём: — Месить начнёшь. Внутри будто кто-то ногтями по стеклу прошёл. Мелко так, визгливо. Я втыкаю в него. Как будто он мне незнакомец. Он просто смотрит. Не улыбается. Даже не ждёт ответа. Просто пялится. — Каши эти, — добавляет вполголоса. Голос не его. Будто откуда-то сбоку. Чужой. Рука дрогнула — кастрюля звякнула о перила. — Ты чё, Лёх, перегрелся тут? — пытаюсь усмехнуться. Но голос… глухой. — Та да, может, и перегрелся, — он прищурился, как кошак, лениво потянулся. — Какой из тебя… веган. Пауза. Сука, такая тягучая, что в ушах звенит. Он смотрит. Сигу перекатывает между пальцами. Потом тише. Почти без насмешки. Ни тени улыбки, но не зло. Просто… как будто проверяет: — Или как это у вас называется? У вас. Как будто я теперь из другого мира. Я сглатываю. Горло сухое, как песка нажрался. Слова застряли. — А я ебу… как, — хриплю. И тишина. Он не уточняет. Не жмёт. Но смотрит. В лоб. В упор. Беззлобно, но цепко. — Ага, — роняет равнодушно. — Что встал? Бабка уже, наверное, свою кастрюлю заждалась. В голове гудит: Он понял. Всё, нахуй, понял. И дальше будет: или в рожу, или спиной уйдёт, или пацанам расскажет, или… Пустая кастрюля гремит в руке, как будто издевается. Каждый шаг — как выстрел. Каждая ступенька — будто подгнило под ботинком. На пятой чуть не навернулся. — Ёб твою мать… Ступеньки же здесь кривые — крошатся. Забыл. Сам угодил в эту ловушку. Схватился за перила, под пальцами — пыль, бетон, сырость. Всё знакомо, всё чужое. Шестой этаж. Тяжело дышу. Глаза режет — от злости, от бессилия, от всего сразу. Бью в дверь кулаком. Мысленно ору: ОТКРЫВАЙ. ЮЛИК. БЛЯДЬ. Пока я ещё не сбежал к чёрту. Щёлк. Скрип. И вот он — в этой своей футболке до середины бедра. Волосы топорщатся, как будто его током стукнуло. Сонный. Глаза — щёлочки. И всё бы ничего, да только… БЕЗ ШТАНОВ. Меня будто в рожу кувалдой. Глаза впились — и не отлипают. Худые ноги. Белые. Гладкие, блядь. Родинка на бедре. Сердечко ебаное. Он стоит — ничего не понимает, а у меня в голове уже пожар. — Ты чё, совсем охуел, а? — срываюсь. Голос — ниже, чем надо, будто рычу. — В таком виде двери открывать?! Он моргает. — Да я… Тох? — Иди одевайся, нахуй, — сквозь зубы. — Быстро. Он уходит в комнату, а я — в стену. Лбом почти. Но глаза — сами, суки, обратно. Не в спину. Ни разу не в спину. Он возвращается уже в трениках. — Ты чего такой?.. Я вскипаю: — Кастрюлю отдать пришёл. Спасибо, блядь, за обед. Пихаю в руки. — Всё. Поворачиваюсь, ухожу. Хватит. Перебор. Конечная — приехали. Но он — за спиной, голос: — Постой, нам надо поговорить… — Вчера уже наговорились, — бурчу. Делаю шаг. И тут он — хватает за руку. Не сильно. Просто — чтоб остановить. Но для меня — будто в грудь нож. Глаза на его ладонь. На свою руку. Гудит всё. Жжёт. Ты чё творишь, Юлик… — Отпусти, — шепчу. Внутри клокочет. Он тут же отдёргивает. Шаг назад. — Извини. Я не хотел… И тишина. Давит, как вода. Я не дышу. Или дышу — но будто через бетон. — Ты чё, думаешь, что я… такой? — голос срывается. Горло в огне. — Я ничего не думаю, — тихо. Осторожно. Будто боится потревожить зверя. — Просто… мне казалось… — Казалось?! Я впритык. Глаза в глаза. Он ниже, слабее — но сейчас мне всё равно. — Мне тоже всё кажется, ясно?! Всю ебаную неделю, кажется. Скоро, блядь, креститься начну. Пульс в ушах. — Я пацан! Понял?! Не пидор! НЕ ПИДОР, БЛЯДЬ! И сорвалось: — Не нужны мне эти — хумусы, сердечки на кофе… Отьебись от меня! Просто отъебись, со своим пидорством! Вылетело. Громом. С эхом. И всё. Разворот — и вниз по лестнице. Топаю, как по минному полю. Плевать. Пусть сыпется. Всё — к хуям. Во дворе — Лёха. Сидит, сторожит ещё, как пёс у будки. Пиво, сигара, рожа та же. Ухмыляется, глаза щурит: — Быстро тебя баба Рая отпустила… Щёлк. В голове — нож. Без рукояти. Прямо в лоб. Подхожу. Молча. Медленно. — Пошёл ты нахуй, Лёха. Пауза. — Слышишь? НАХУЙ ПИЗДУЙ. Он будто даже не удивлён. Сминает банку, кидает в урну, встаёт. Спокойно так. — Не, Тоха, я не по этим делам. Это вы там прогуливаетесь. И смотрит с прищуром. И всё. Тело — само. Замах. Удар. Он уворачивается. БАМ — в живот. Воздух вылетает. Он вцепляется, я бью. Кричим. Падаем. Гремим, как жесть по камню. — ЭЙ! — подбегают Саныч и Гоха. — Вы охуели, или чё?! — Тоха, блядь, ТЫ ЧЁ КАК НА ПОРОХЕ?! Лёха отмахивается от рук Саныча, вытирает кровь с губ. Подходит ко мне. Близко. Смотрит в глаза. Стою. Кровь в носу. Кровь на кулаке. Сам как на игле — готов ещё. Лёха наклоняется к самому уху. Слышу, не слышу — в ушах вата. — Знаешь, Тоха… — шёпот. — Есть пидоры, а есть геи. Пауза. Я сжимаюсь, весь — как струна. Он скалится. Кровь на зубах. — Вот ты — пидор. Ссыкло, нах. И уходит. А я стою. Падаю взглядом вниз. Пыль. Кровь. Сигаретный бычок. И всё во мне дрожит. Не от страха. От того, что он прав. Плетусь в парк, как пьяный. Шатает. Ветер в лицо, будто специально. У дерева останавливаюсь, потом резко — бах кулаком по стволу. Потом ещё. Сухая кора сыпется хлопьями, в кровь срывает костяшки. Каждый удар — как ответ на голос в голове: «Пидор» «Ссыкло» «Отъебись» «Я не такой» Сквозь зубы: — Сука, не такой… Я нормальный… Опускаюсь лбом к дереву. Стою. Плечи трясёт. Дышу, будто вот-вот блевану. Глаза щиплет. Губы закусил — не смей. Не смей, Тоха. Ты, сука, пока ещё пацан. Вдруг рядом — тихий всхлип. Оборачиваюсь резко. Девочка. Лет семь. Вся взъерошенная, в растрёпанном платье, с ранцем на одном плече. Слёзы по лицу, нос красный. — Чё?.. — выдыхаю. Сухо, хрипло. Молчит. Только смотрит. Пронзает — прям в нутро. И я ей, не зная зачем: — Мне Лёха сказал, я ссыкло. Глотаю воздух. Горький. — А я, походу, правда. Потому что если не ссыкло… то пидор. А я не могу быть пидором. Я ж пацан. Нормальный. Понимаешь?.. Она смотрит. Без ответа. Не понимает, конечно. Я отвожу взгляд. Сдавленно смеюсь: — Докатился, блядь. Уже с первоклашками делюсь. А она вдруг вытирает сопли рукавом и тихо: — А меня Родька с соседнего класса страшной назвал. Потому что у меня зуба нет. Я замираю. Она — хлоп — рот открыла. Дырка спереди, зуба правда нет. Стоит гордо, как будто трофей. Я хмыкаю. Голос сиплый: — Ты не страшная, малая. Ничо такая. Хочешь — у Родьки твоего тоже зубов не будет? На секунду — улыбается. А мне прям светлее. Вспоминаю себя. Как раньше. Когда всё можно было решить одной затрещиной. Просто. Работало. А сейчас — нет. Но она вдруг — будто нож в бок: — Нет, я не слабачка! Я сама! И кулачки такие худенькие сжимает. Улыбаюсь. Искренне. — Красава. Молодец. Не слушай его. Ты вырастешь — он за тобой ещё бегать будет. Отвечаю. Смеётся. По-детски. Звонко. Я — тоже. Сквозь хрип. Впервые за день не хочется выть. А потом: — А что такое пидор? Я замираю. Сердце — бах. Смотрю на неё. — Это что-то страшное?.. — спрашивает. Глаза в меня, как ножи. Только не злоба — наив. — Да… страшное, — шепчу. Ком в горле. — Это болезнь?.. — округляет глаза. — Да… болезнь. Слово вонзается мне в язык. Отдаёт в живот. В сердце. Она подходит. Маленькая такая. Тянет ко мне ладошку. Берёт за пальцы. Сжимает мою ладонь. Взгляд мягкий. Так только дети смотрят. И Юлька… Тёплая. Добрая. Без подвоха. Глядит в упор: — Ты же выздоровишь? Я её держу. Смотрю, как на чудо. И не могу. — Нет… Голос ломается. Сморщиваюсь. — Нет, малая… Снова хочется разбить кулак. Или голову. А она сжимает мои пальцы: — Хочешь, я буду твоим другом? Когда я болею, ко мне друзья приходят. Сладости приносят. Так болеть легче. Слёзы жгут под веком. Но я — пацан. Я держусь. Выдыхаю: — Хорошо, малая… — Меня Юля зовут. Я аж дёрнулся. И меня кроет смехом. Задушенный, хриплый, срывающийся в рыдание. Она смеётся тоже. Смотрит с добром. Как будто я — не болезнь. А просто мальчишка с её класса — не взрослый мужик, который сейчас не пойми с чего хохочет. Сквозь нервный смех цежу: — Меня Тоша. Приятно познакомиться, Юлька. Примечание. Всё, автор поломал Тоху (😭 Прости меня, моя милая шавушечка ( Для всех, кто автору пишет, когда уже Тоха гандонится перестанет. Уточняю вряд ли такие пацаны как Тоха, быстро и безболезненно принимают, что геи. Автор не уверен, но старается косить под реал. Всем сяп. Автор постарается теперь меньше жестить. Точка кипения пройдена) ❤️☮️