Баба Рая - норм такая...

Неделя пролетела. Вроде живу, а вроде нет. Одноклеточное — базовые потребеости. Поел — попил — поссал. Сижу дома, выхожу раньше на работу — лишь бы не наткнуться, ни на Юльку, ни на пацанов. Видеть никого не хочу. Себя — тем более. Суббота. Ненавижу. Лучше бы будний день. Работа. Отвлекает. Суббота — день стазиса. День, когда всё замирает. Даже воздух не шевелится. В голове болото. Чувствую себя роботом. Примитивным, как вон тот пылесос с телемагазина — гудит и жрёт мусор. Только я — посуду. Неделю в раковине стояла. Уже воняет. К плите подходить страшно — кастрюля с макаронами так вообще ожила. Губка, вода, жир, кровь — всё перемешалось. Пальцы щиплет, костяшки красные — ещё свежие. Едва корка взялась. Вода с мылом становится розовой. Похуй. Себя уже не жаль. Из комнаты слышно, как орёт телевизор. — Пидоры, бля! Кругом! — голос, будто гвоздём по стеклу. — Телку в юбке поставили, блядь, на сцену. А, это пацан? Телешоу. Какой-то конкурс, чувак поёт. И хорошо, кстати. Открыто. В голос. Крашенный, глаза подведены, волосы — как у него… Похож на него. — Сына, ты глянь! — батя орёт из зала, бьёт бутылкой в сторону экрана. — Наш сосед вылез, а? Ха-ха! Райка с него пылинки сдувает, бля. Вот что значит без мужика расти. Я б ему вьебал. Учил бы жизни. В голосе — злость. Такая, липкая. Слюной пахнет. Щёлкает. Внутри. Глухо. Он же о нём сейчас. Эта пьяная свинья, на Юльку пасть открыла. И будто специально. Как будто чует. Мерзко. Словно в душу влез грязными пальцами. Слова вылетают сами: — Рот закрой. Голос чужой, будто не мой. — Кого ты учить собрался? Ты с дивана, сука, встать не можешь. Всё на мамке. Она тут мужик, не ты. Ты — тряпка ссаная. Слышно, как стонет пружина — он пытается подняться. Встает. Шатается. Рукой в спинку дивана. Глаза злые, мутные. — Ты чо, блять? Страх потерял, спиногрыз? Да я тебе всё дал! Жил за мой счёт! В моём доме! Сучонок! — А чо ты мне дал? Я с восьмого вьёбываю, чтоб мамке помочь, пока ты тут корни пускаешь в подушку. Ты ей даже чай не можешь вскипятить, мужик, бля. Бутылка летит резко. Секунда. Я успеваю пригнуться — еле. В стену. Звук — хрясь, стекло в разные стороны. Запах — дешевый спирт и злость. — Вон! Пошел вон из моего дома, тварь неблагодарная! — орёт, язык заплетается, но громкость растёт. А я уже в коридоре. Шорты нацепил, кеды даже не зашнуровал. Куртку не взял. Плевать. Дверь за мной хлопает — так, что соседи вздрагивают. Пусть. Пусть знают, как тут живут. И тишина. Пара ступенек, расплывшаяся лужа. Пыль на асфальте. Лето. Солнце. Как будто не в тему. Иду. Никуда. Как будто мне двенадцать, и я опять сбежал из дома, потому что батя швырнул в мамку кружкой. Тогда было страшно. Сейчас — пусто. Даже не болит. Люди идут мимо, пахнет сладким. Кто-то смеётся. Кто-то музыку слушает в наушниках. А я иду. Руки дрожат. Не от страха — от усталости. Солнце палит в глаза. Моргнуть не могу — будто веки сломались. Просто уйти. Пусть никуда. Пусть хоть в ебеня, лишь бы дальше от этого дома. Болтаюсь по городу, как фантом. То по набережной, то во дворы, где в детстве сидел на турниках. Жрать не хочу. Спать не тянет. Просто иду и тут — знакомый голос. — Тоша-а! Оглядываюсь. Юлька. Мелкая летит ко мне, будто пуля, кроссовки светятся в прыжке. Сзади мамка её, неверное. Заметила меня — в лице что-то дёрнулось. Подходит быстро. — Юля, назад. Это чужой дядя. Пошли. — Нет! Это мой друг Тоша! — заявляет она звонко, как приговор. Тоша. Имя скользит по коже, как шёпот. Тепло. Будто кто-то погладил по голове. Забыл, как это ощущается. Сажусь на корточки, медленно, чтоб не спугнуть. — Привет, Юлька, — улыбаюсь, стараюсь, чтоб не внатяг, чтоб по-настоящему, — как дела, мелкая? — Хорошо! Я Родьке фингал поставила! — гордая, глаза блестят, кулачок чуть дрожит — вот она, воин. В груди что-то щёлкает. Словно в тумане включили свет. — Красава, малая, — качаю головой. Слышу, как мать её тихо цыкает. Наверное думает, что девочки не должны драться. Ну и дура. Трогают тебя — вломи. Кто бы ни был. Девка, пацан — не дай себя задеть. А то сядут сверху — ноги свесят. А так сразу дойдёт. — Да! И смотри, — открывает рот. Щурюсь. На десне — белая точка. Резец. Совсем крошка, но она в восторге. — Родька дурак, говорил, что не вырастет! Что шепелявить буду всегда! А вон! Растёт! — сияет. — Мозги у твоего Родьки не вырастут, — бурчу, и тянусь, чтоб погладить по голове. Но мать резко дёргает Юльку за руку. — Мама… — обиженный взгляд. — Пошли. Мы опаздываем, — тихо, но жёстко. Тянет её прочь. Уходит. И слышу, как шепчет ей сквозь зубы — мол, нельзя к таким дядькам подходить. Стрёмным. Встаю. Спина ломит от боли. В груди — пустота. Уже хочу разворачиваться — и тут: — Подожди! Пусти, я сказала! — звонкий голос, упрямый и быстрые шаги по асфальту. — Тоша, Тоша! Подожди, на! — суёт мне в ладонь что-то. Смотрю. Леденец. Красный. Клубника. Смотрю, как на восьмое чудо. Потом — на неё. — Ну ты же болеешь ещё? — серьёзно. Губы поджаты. Дёргаюсь. Как от тока. — Болею, — выдыхаю. Хрипло. — Тогда вот тебе сладости. Мы же друзья. Пока, Тоша! Убегает. Хвостики скачут на затылке. Стою, смотрю ей вслед. Держу в руке этот леденец, как реликвию. — Пока, Юлька… — Не болей, Тоша! — кричит издалека. Весело. Серьёзно. Я постараюсь, малая. Я, правда, постараюсь.

***

До самого вечера шлялся по городу. Тупо. Без цели. Ноги сами несли, сам не заметил, как шаг за шагом, поворот за поворотом — подошёл к падику. Автоматом. Как привидение возвращается к месту, где его убили. Смотрю — пацаны на лавке. Гоха. Саныч. Лёха… Пауза такая, как в замедленном кино. Все притихли. Лёха — в упор на меня. Качает головой. Не то «привет», не то «ага, вернулся». Без слов. Киваю в ответ. Прохожу мимо. Холод внутри. И вдруг: — Тоха, — просто. Без наезда, без эмоций. Останавливаюсь. Поворачиваюсь. Автоматически ловлю на лету — пачка сигарет. Летит мне, как передышка. Лёха двигается на лавке, уступая место И бьёт ладонью по доске рядом. Ничего не говорит. И я — тоже. А чё говорить, нахрен. Всё и так понятно. Иду, будто спина в шине. Всё в теле — натянуто, хрустит. Сажусь. Ровно. По стойке почти. Чиркаю зажигалкой. Не загорается. Пальцы дрожат. Не от страха — от всего. От этой недели, от бессонницы, от Юлика, от себя. Перед лицом — рука с огоньком. Лёха. Не глядит. Просто держит. Подаюсь вперёд. Запаливаю. Вдох. Дым как валерьянка- садится внутри, чуть легче стало. Откидываюсь на спинку лавки. Глаза закрываю. Больше не держусь. Просто сижу. Тишина. Пацаны рядом. До самой ночи просидели вчетвером на одной лавке. Без слов. Наверное, со стороны — дичь. А у нас — всё нормально. Никто не ржёт, не шутит, не лезет с вопросами. И не надо. Они и так знают, итак понимают, о чём я молчу. В голове — пусто. Даже мыслей не осталось, чтоб ими перебить тишину и слава богу. — Домой, — Лёха выдохнул первое слово за весь вечер. Поднялся. — Почалю, — дублирует, как будто для верности. Киваю, двигаюсь, чтоб встать — не успеваю. Рука Лёхина — хлёстко по плечу и не уходит. Давит. Держит. Как будто говорит: «Хорош, Тох. Набегался» Смотрю на них — немигающе и глотаю ком. Поднимаю взгляд на Лёху. Внутри от стыда душит, повёл себя как… не как мужик в общем. Пытаюсь во взгляде найти отвращение, обиду. Ничего… Глаза не улыбаются, но и не осуждают. — Бывайте, пацаны, — хриплю, как после простуды. — До завтра? — не вопрос. Уверенность. Глаза в глаза. Пацаны ждут. — Ага… если не сдохну, — шутка без смеха. Но уже почти человек. Улыбаются. По-своему. По-пацански. Без зубов, но с душой. — Куда ты, бля, денешься. Ты ж сучара живучая, — Лёха хлопает по спине. И этого достаточно.