Баба Рая - норм такая...

Пацаны ушли, а я сижу у подъезда, смотрю на окна шестого. Темно. Как внутри. Улегся на лавку. Небо чистое, звёзды светят, будто насмешка. Красиво. А внутри — хуй пойми что. И чё теперь, Тоха? Довыёбывался. Мысли — как ногти по коже. Царапают. Говорят — страшно остаться со зверем наедине. Нихуя — страшнее с собой. Кто ты вообще, а? Был пацан. А теперь… весь вышел, получается. Доприкалывался. Дошутился над мелким чудиком. Да так, что теперь самому нихуя не смешно. Злости нет. Злиться устал, итак, блядь, с ней засыпал, просыпался двадцать четыре на семь. А толку уже злиться, когда закрываешь глаза и в башке картина — это ебучие сердечко на бедре. Как живое. Руки тянутся во сне. Касаются, а своё сердце останавливается. Потом — подрывает на кровати. Как от удара. О! Свет на шестом зажёгся. Дёрнулся, будто пёс с поводка. Юлик? Или бабка?.. Время сколько? Хрен его. Ни телефона, ни ключей. Сам как выкидыш какой-то на улице. Занавеска дёрнулась. Щурюсь. Ни хуя не видно. Зрение — мусор. Он или нет? Воображаю. Глазища зеленючие. Смотрят сквозь — знают, больше, чем я сам. Занавеска — обратно. Свет — щёлк, и нету. И я вместе с ним. Гасну. Глаза закрываю. Ну чё, просил же отъебаться. Он и отъебался. А ты ноешь. Смешно. Тишина. Даже бомжи не орут, пацаны тоже где-то сгинули. Только кузнечики под лавкой шуршат, как в деревне. — Антон?.. Вздрагиваю. Почти падаю. Глаза — шире некуда. Стоит. Весь свой: шмотки нелепые эти, розовая заколка, синяки под глазами. Не спал тоже. — Привет, — шепчет. Садится рядом. Я не отодвигаюсь. Сижу. Молчу. Язык к нёбу прилип. Давай, блядь. Скажи чё-нибудь. — Привет. — Голос курильщика на последней стадии рака. — Ты чего домой не идёшь? В одной майке… Ночью прохладно… — Та мне норм, — отмахиваюсь. — Чё со мной будет? Не зима ж. Он мнётся. Смотрю краем глаза — руки сжал, потом отпустил. Тишина. И вдруг: — У меня сегодня один клиент пришёл… ну, в кафе, — говорит тихо, как будто боится. Молчу. Слушаю. Он дальше, в пустоту говорит: — Худой. Весь в чёрном. Голос — будто бы, я не знаю, весь табак мира сжевал. Я шевелюсь. Не смотрю — просто слушаю. — Подходит и такой: «У вас кофе… грустный есть?» — Я в ступоре. Ну типа, грустный, Тох, прикинь? — Я спрашиваю: «Что значит — грустный?» А он кивает, серьёзный: — «Ну, чтобы с привкусом осени. Как будто тебя забыли. Как будто дождь и только один зонт, а вы вдвоём.» Я тихо хмыкаю. Почти смеюсь. Почти. — Ну я ему капучино наливаю. А он пробует — морщится. — «Слишком тёплый,» — говорит. — «Надо, чтоб сразу знали — больше тепла не будет.» Тут я поворачиваюсь и смотрю на Юлика. Он усмехается, уголками губ. Тихо. — Заказал ведро льда и сидел швырял в чашку. Потом говорит: — «Скажи, если я тебе наскучил — уйду» Я говорю: «Не, вы классный.» А он: «ну ладно, тогда подогрей мне кофе — этот холодный». Вот такой тип странный. — Дурак, — выдыхаю. Даже не понял, про кого сказал. Он дальше, спокойно, как будто кому-то диктует воспоминания: — А ещё… кошка к нам заходила, бродячая. Серая такая, облезлая. — Ага, — выдыхаю. — Я её кормлю из-под полы. Шефу не говорю. Он орать будет, если узнаёт. Опять пауза. — Она мне кажется умнее, чем половина клиентов. Я молчу. Он говорит. И, сука, нормально… Просто сидим. Он немного боком. А я растянулся. Гляжу в небо. Ловлю слова. Не всё. И ладно. Главное — он рядом. Щёки у него чуть покраснели. Холодно. Пальцы теребят ткань. Потом — шёпот: — Хочешь, я тебе капучино сделаю? Я оборачиваюсь. Смотрю на него. В голове ступор. Не сразу даже догнал, что это вопрос был. Просто… он так говорит. Без надрыва. Тихо. Как будто дождь капает. Так просто спросил. Не «поговорим?», не «объяснишься?», не «пошёл ты». А — капучино блять. Я выдыхаю. Смеюсь носом, сухо. Смотрю в небо. — Капучино, пусть будет капучино, — бормочу. Пауза, — только со вкусом осени не надо. Заебала. Юлик улыбается. Немного грустно, но всё же светит … мне. — Пошли тогда ко мне? — шепчет. Внутри вакуум. Только этот голос. Ни давления, ни просьба — просто предложение. Я молчу. Просто встаю. Он не торопит. Идёт вперёд. Я — следом. Ступенька ещё одна. На пятом ни хуя не видно — лампочку выбили, суки. Его шаг впереди замедлился. Тихий шёпот: — Телефон дома забыл, — шепчет, — не видно ничего. — Та я тоже, — бурчу. — Нормально. Он оступается. Нога соскальзывает. Я без дум, рефлексы: ловлю. За локоть, под поясницу. Под пальцами — тёплый. Живой. Сердце бьётся. — Вот у тебя с лестницами беда, — хриплю. — Как без меня ещё башку не разбил? Ставлю его. Отхожу. Руки — по швам. Обжёгся. — Спасибо, — почти не слышно. В грудь мне. Доходим до квартиры. У меня ладони — мокрые. Он возится с ключом. Долго. Я не тороплю. Стою. Просто стою, внутри тихо ноет: «нахуя ты здесь, Тоха?» Дверь открывается. Тепло пахнет ромашковым чаем и выпечкой. Проходим на кухню. А я понимаю — пить не хочу. Хочу просто рядом. Тут. Хоть на полу. Хоть на табуретке. Просто — чтоб был. — Садись, я сейчас, — говорит он. Останавливать его не хочу. Он отвернулся, крутится возле чайника. Что-то там колдует, как бабка с зельями — мешает, посыпает. Сосредоточен. Ладно, пускай. Пусть выдохнет тоже, а то я тут не один весь на нервяке. — Может, ты… поешь что-то? — запоздало говорит, уже поворачиваясь с чашкой. — Та не, нормально. Не суетись, — бурчу. Ставит передо мной. Гляжу — пенка. Такая же, как тогда. Только без сердечка. Сердечко для меня теперь другое — на его бедре светит, выглядывает из-под дурацких шорт. Молчим. Прячу морду за чашкой. Пробую. Обжигаюсь нахрен, морщусь. Он сразу: — Не вкусно? — Нормально, — буркаю. Чуть не огрызнулся, но сдержался. Не он виноват, что язык тупой. Тишина такая… как будто в ней кто-то прячется. Оглядываюсь. Кухня старая, ничего особенного, но везде мелочи — его. Веганские батончики на подносе, какие-то баночки со странными названиями: ashwagandha relax powder, moon milk — хз, чё это. На холодильнике — магнитик: розовый скелетик в очках и с бантом. Смешно… Записка на скотче, почерк баб Раи: Юлик, не забудь поесть! И кастрюля на плите. Пустая. Та самая… Пью аккуратнее. Он всё ещё стоит. Не садится. Будто ждёт. То ли реакции. То ли команды. То ли… фиг его. — Ты… давно не спал, да? — спрашиваю не глядя. Просто чтоб хоть что-то сказать, не сгнить тут в молчании. — Угу, — тихо. Пауза. Потом уже: — Не спится. А ты?.. — тихо спрашивает. — Та тоже не спится. В звездачёты решил заделаться, — криво улыбаюсь, стараясь, чтоб звучало будто в шутку. Но выходит как-то вяло. Он мнётся. Потом: — То…— начинает он, а я прям жду, Хатико ебать, — ха, — вылетает у него. Я вздрагиваю. Как током. Морщусь, будто зуб выдрали. — Та жги уже своё «ша», нормально… — бурчу, не глядя на него. — Что? — Юлик поднимает на меня глаза. Растерянный. Нервы дёргаются. Ох, Юлик, то ли ты правда не понятливый, то ли я — баран. Скорее второе. — «Тоша» своё валяй, — нехотя поясняю. Стараюсь, чтобы голос звучал нейтрально. Типа пофиг. Но нет… На последних словах проседаю. Делаю глоток из чашки, как будто горло пересохло. — Тебе же не нравится, — говорит он тихо. Блядь, Юлик, мысленно обругал весь мир. — Нормально, — отвечаю, выдохнув. Понимаю, что мне ща всё нормально. Назови он меня хоть гандоном — нормально. Предложи он мне свой зелёный салат или этот… хумус. Я всё схаваю. И мне будет нормально… Смотрю лицо Юлика краснющее, он вскакивает вдруг, будто вспомнил: — Ой! Забыл совсем! Топает к шкафам, возвращается с тарелкой, ставит передо мной. Там — галеты. Обычные такие в виде зверушек. Я смотрю на тарелку. Потом на него. Потом снова на зверушек. А голове щёлкает, хочу чтоб он перестал дёргаться и мяться. А как раньше… откашливаюсь, беру один галет. — А тебе твоя веганская вера позволяет галетных коровок жрать? — спрашиваю серьёзно. — Или ты их там по-тихому отпеваешь перед поеданием? Юлик моргает, потом тихо фыркает: — Ну этих — да. Они из благословлённой муки. — Ага, вижу. Вот этот мишка точно умер в страданиях. Смотри — у него лицо как у меня, когда я брокколи нюхаю. Юлик улыбается. Плечи чуть расслабляются. Я киваю: — Ща спасу его от мучений, — беру одного зверя, откусываю голову. — Минус один страдалец. Ебать я святой теперь. Он смеётся. А я будто дышать начинаю. Потихоньку. Без боли. Чешу затылок: — Новым человеком становлюсь, прикинь. Нимб прорезается или волосы полезли… Юлик допивает чай, встаёт, неспешно уносит чашки. А после скрывается где-то в коридоре. Сижу жду. Чо дальше хз? Домой идти?.. Поздно уже напрягать его не хочу. На улицу? После этого капучино, печенек, Юлика — расслабился, размяк. Не хочу на улицу. — Тоша? — дёргаюсь уже не от этого слова, а просто от неожиданности. Юлька вернулся — просто стоит, опершись плечом о дверной косяк. Не смотрит прямо, глаза бегают, через меня перескакивают. И вдруг: — Останешься? Я на него смотрю, будто стул из-под жопы выдернули. Чё, бля?.. В голове гудит. Он чё, намекает?.. Или… нет. Но он сам добавляет, спокойно, будто про погоду: — На диване постелю. Пауза. Я всё ещё смотрю. Он пожимает плечами: — Или хочешь — в моей комнате. Я туда постель перестелю, а сам в залу уйду. Молчу. Не знаю, что сказать. Груди будто воздух не доходит. Не хочется домой. Но и остаться — значит… признать? Или что?.. Не думай, Тоха, просто забей… — …Могу остаться, — хриплю, сдаюсь… — на диване. Он чуть кивает. Всё так же просто. Ни «ура», ни «заебись». Как будто знал, что так будет. Через пару минут возвращается с черной свободной футболкой. Похожая на ту, что на нём висела, как платье. Протягивает. — Надень, моя. Твоя грязная уже… Я забираю. Даже не смотрю на неё. Нарисовано что-то. Похуй. Пахнет Юликом. Теплом. Спокойствием. Не нюхаю. Ну почти. Он показывает на дверь ванной: — Там полотенце свежее. И щётка, если надо. Новая. Я только киваю. Хочется сказать что-то вроде «спасибо», «не надо было», «ты совсем ебанулся» — но не говорю. Не сейчас. Потом уже лежу. На диване. Футболка маловата, задирается чутка. Подушка мягкая, пахнет чистым. Свет выключается, слышу, как он уходит в комнату. И вдруг: — Спокойной ночи, Тоша. Молчу секунду. — Спокойной, Юлик… И сразу так по-хуёвому хорошо.