Баба Рая - норм такая...

Просыпаюсь. Впервые — выспался. Только ног нах не чувствую — затекли. Диван короткий, жёсткий, но пох. Кайф. С кухни тянет вкусным. Слюна тут же подкатила. Вспомнил — не жрал с прошлого утра. Не считая печенек. Думаю, баба Рая, наверное, уже стряпает. Поднимаюсь. Потягиваюсь, кости хрустят — сладко, как будто жизнь обратно в тело влили. Заглядываю на кухню. Неловко как-то — припёрся ночью, на шее у людей… Но бабы Раи нет. У плиты — Юлька. Я втыкаю. Просто стою и смотрю, как вкопанный. Переклинило. Худая спина. Острые ключицы. На кухне жарко — он в одних шортах. Глаза — жадно, жадно впиваются. В спину. В поясницу. В эти дурацкие тёмные шорты с розовыми зайцами. Такие же нелепые, как он сам. Ему идут… Мысль — сука по касательной: без шорт было бы лучше. А потом в голове — бах, будто кулаком по столу: Ты чо, блядь, Тоха?.. И тут же — стоп. Иди, нах, умойся. Отлипаю от дверного косяка. Сваливаю в ванну. Юлька не заметил и хорошо… Открываю душ. Сука. Горячей воды всё ещё нет — по всему дому отключили. Неделю как. Но сейчас — даже хорошо. Как ебаный мазохист, встаю под струю. Холод бьёт, как пощёчина. Тело покрывается мурашками. Ледяная вода — будто тушит мой пожар. Опускаю взгляд. Всё «по струнке». Готовность боевая. Пиздец. Руки чешутся. Мысли — как злой улей в башке. Ты чо собрался делать, Тоха? Серьёзно? Сейчас ещё начнёшь дрочить на Юльку, пока он за стенкой тебе блины отжаривает? Хороший аргумент. Но бесполезный. Верхний мозг — махнул и ушёл. Нижний остался командовать парадом. В башке — одна картинка лучше другой. Эти шорты, эти зайцы. Сердечко на бедре. Мои руки на них… Утыкаюсь лбом в холодный кафель. Губы прикусываю. В руке — горячо. Сука… Возвращаюсь к нему на кухню. Тихо хриплю: — Привет. Просто чтоб обозначить себя. Чтоб не дать себе снова втыкать в него, как идиот. Юлька дёргается. Быстро натягивает футболку. Торопливо как-то… Не думаю, что стесняется. Хотя хрен знает. Может, просто вспомнил, как я тогда сорвался, когда он в одной футболке стоял. Когда сам не знал, чего хочу. А сейчас знаешь, значит? Едкая мысль — ужалила. — Доброе утро, — говорит. Смотрит на меня. Взгляд скользит — от ног до головы. Медленно. В башке даже не хочу разбирать, что это было. Что там за взгляд. Не сегодня. Юлик тут же отворачивается. Смотрю на его уши — алые. Ну заебись. Кажется, у нас обоих утро — просто охуенное. Стою как дебил. Чувствую себя тем ещё ебланом, и, судя по нему, не я один тут такой. — Ты кушать будешь?.. — говорит. Голос ровный, но в нём что-то дрожит, едва-едва. — Я омлет сделал… с сыром, овощами. Не знаю, ешь ты такое?.. И блины. С вареньем. Сижу за столом. Омлет — мягкий, с сыром, как я люблю. Блины парят на тарелке, пахнут вишнёвым. Молчу. Он тоже. Только вилки звякают. Юлька первый нарушает: — А ты… ну… куда теперь? Мнётся а потом добавляет: — Оставайся если хочешь… Бабушка не против. И я… Я жую, тяну паузу. Проглатываю. — Та не, ты чё. Домой… — отвожу взгляд. Неловко, как будто за что-то оправдываюсь. — Надо бы уже… Юлька мнётся. — А ты, ну… домой попадёшь? — А?.. — не сразу врубаюсь, о чём он. Он подбирает слова: — Дядя Гриша… — имя батино, как гвоздь в ухо. — Вчера… ругался сильно. Я не подслушивал, просто громко. Очень. Дом весь слышал, наверное. Прости. Копошится в тарелке. Вилкой размазывает омлет по краям. Не ест. — Та забей, — бурчу. Он всё так же не смотрит. Тихо, будто боится задеть: — Вы… поругались? — Ага, — выдыхаю. — Так… хуйня. Батя лишку хапанул. Не парься. Сегодня мамка дома — откроет. А он до вечера трупом лежать будет. Встаю, тянусь — ноги ватные, но двигаться надо. Собираю тарелки, иду к раковине. Юлька сразу вскакивает — — Да не надо, я сам… — Сядь, доедай, — бурчу, как мамка. — Шоб пустую тарелку мне припёр, понял? Он зависает на полпути, кивает. Плюхается обратно. Я взгляд на него через плечо. Худющий. Ключицы торчат, не то чтоб я сам атлет года, но на него смотреть тревожно. Не стрёмный — а за него стрёмно. Домывая, ставлю последнюю кружку. — Ладно, погнал я. Спасибо за хавчик… и типо в общем за всё это. Нормально так посидели… Я мнусь как девственница на вписке. Юлька тоже, потом вдруг решается, опирается плечом на косяк: — Если… всё-таки не захочешь туда идти — диван свободен. Возвращайся. Смотрю… и понимаю, что пока не готов. Но мысль скребёт: вернусь. — Я… ок. Если чё — постучусь, — мямлю. Сука размазня ебаный. Тру глаза, будто в башке от этого прояснится… Он улыбается: — Договорились, жду, Тоша. Вываливаюсь из квартиры. Курить хочу — пиздец просто. По привычке — в карман лезу. Шорты. Пусто. Блядь. Сиги остались в спортивках. Домой пока не тянет. Не надышался ещё этим утром. Перед тем как обратно в своё болото нырять — хочу хоть глоток света. Вываливаюсь из падика. Моргаю — солнце прямо в лицо. Запах сигарет. Нос щекочет. Приятно. Смотрю — Лёха сидит, под балконом. На бордюрчике. Дымит, как завод. Улыбаюсь, сам не замечаю как. Рука уже тянется — жест автоматом: — Даров. В голосе даже что-то живое есть. Первый раз за неделю — не то чтобы всё стало ахуенно, но и трупом валяться больше не хочется. Сигу бы — вообще ништяк будет. Лёха поднимает на меня взгляд. Рука замирает на подъёме. Щурится. Прям сканирует меня с головы до пят. До костей будто прожигает. Не мигает даже. У меня уже кулак на автомате сжался — ща, думаю уже, нах вскинуться, чего уставился как рентген, заебал переглядами своими. Но тут — мысль как из рогатки по башке: Футболка. Опускаю взгляд. Ну да. Футболка. Юлькина. Чёрная, обтягивает меня — чуть ли не пузо наружу. На груди — мелкий принт: череп с розовой челкой и глазами-крестиками. Пиздец. Какой же я… Блядь. Вчера в темноте даже не глянул, а с утра в душе — у меня башка вообще не об этом была. А теперь это ебучее недоразумение на груди — будто раскалённое клеймо. И Лёха на него смотрит. Прицелом. Прямо туда. — Я… — прокашливаюсь. Голос севший, как после пожара. — С батей посрался. Ночевал у… ну, у соседей. — Ага… — лениво тянет Лёха, затягивается. Глаза полузакрыты, взгляд тяжёлый. — Вижу И молчит. Стою, как дебил. Хочу ляпнуть, что на диване я спал. Но потом мысль: А нахуй это ему знать? Ещё оправдываться, как малолётка, пойманная за руку. — Курнуть есть? Он не отвечает — просто швыряет мне пачку. И зажигалку сверху. Ловлю. Пальцы не дрожат. Щёлкаю. Вдох.Кайф. Дёргаюсь, как от выстрела, когда за спиной гогот. Пацаны… Саныч, Гоха — голоса узнаю сразу. Заходят во двор, на ржаке. Кто-то орёт: — Ебать, жара, я ща в фонтан лягу! Сердце в пятки. Кошусь на падик. Мысль — сьебать. Срочно. Лёха то ещё ладно… Лёха со мной столько дерьма перелопатил… А пацаны…другое. Но поздно. Один уже машет издалека: — Тоха! Ау, проснулся, курилка! Скриплю зубами. Ну и похуй. Ну и хуй с вами. Ну и пусть. Не успеваю даже рыпнуться — прямо в ебло прилетает олимпийка. По-дружески, но с весом, точно на башке повисла. Вскидываю глаза. Лёха уже садится обратно на лавку. Майку свою одёрнул. Смотрит на меня в упор, без слов. Только взгляд. Как будто говорит: Ну?.. Натягиваю олимпийку. Закрываю розовую черепушку на груди. — Спасибо, — бурчу. Горло сухое, будто пыль глотаю. — Ага, — коротко, спокойно. Пауза. Дышим дымом. Пацаны ещё у магазина, не подошли. — Пацаны знают? — спрашиваю. Тихо. В голосе что-то дёрнуло. Лёха не сразу отвечает. Затягивается. Долго молчит. Потом: — Не. Сами не догнали. А я чё, баба, чтоб на каждом углу трепать? Разруливай… Киваю. Смотрю на три полоски, на олимпийке. Знакомая, почти как своя. А под ней, как ожог, всё ещё тлеет этот розовый с чёлочкой. Жарит, но не бесит.