Баба Рая - норм такая...

Сижу на кортах. Жопой — на холодном бетоне, спиной к стенке подъезда. Нога трясётся сама по себе — не от нервов, а чтоб не закиснуть. Камушками пинаю крышку от бутылки. Точнее, не думаю ни о чём. Но и не отдыхаю. Понедельник, после работы в башке гудит. Лёха рядом — развалился на клумбе, как дохлый кот. Колосок в зубах перебирает. Молчит. Всё как всегда. Слышно, как кто-то орёт на турниках. Пацаны мяч гоняют, смех, кроссы по асфальту. Лето. Жара сдохла, но духота осталась в асфальте и в башке. И вроде всё нормально. Только что-то зудит внутри. Знакомо. Вот оно — когда слишком тихо перед бурей. — Тох, ты тут? — Саныч голос подаёт. Поворачиваю голову. Витёк с ним, — тема есть, короч. — Валяй, — бурчу. Всё равно скучно. Лучше движ, чем тухляк. — Там это… «Арена» знаешь? Клуб у лесопарка. — Ну, и чо с ним? — Говорят, туда какие-то начали захаживать. Молодняк… — Да пускай ходят, — Лёха лениво вкидывает. Даже глаз не поднял, потянулся. — Не, — Витёк встревает. Шевелится, как будто чешется. — Там кто-то малым толкает. Белое. Замираю. Нога больше не трясётся. Камушек катится в сторону, будто сам понял — время кончилось. — Порошок? — голос у меня глухой, будто из бочки. — Угу. Прям в зале. Сука. Молчу. Иду в себя. Глубже. Где темно и холодно. Где я знаю, что надо делать. Поднимаю голову. Мир — как будто под фильтром. Ясно всё. Пацаны в расфокусе. Только суть в резкости. — Кто? — Имя не знаем. Тип лысый, в кольцах. На вид штрих офисный. Воротничок. Не наш. Не с района. Под баром крутится. — Ну пизда, — говорю. Ровно. Не громко. Уже встаю. Внутри огонь. Что-то дикое, забытое внутри, скребёт, требует выхода. И тут — голос. Саныч. — Там же, кстати, ещё прикол, — жестикулирует банкой энергетика. Металл щёлкает, крышка с шипением. — Говорят, бармен у них… этот. Пидор. Пауза. Лёха рядом. Смотрит на него косо, но молчит. С давлением таким — не врывается, но давит. — Та без пездежа, отвечаю, чо я вам не проверенной инфой в уши ссать буду? — Саныч кривится. — Просто… с петухом его видели. На парковке. Сосались в тачке. Наши пацаны подсняли. И вот тут — щелчок. Что-то внутри двигается. Медленно. Как ржавый механизм. Хотел сказать: «И чо дальше?» Хотел — но не смог. Язык как будто чужой стал. Не мой. Тело — двигается само. — Ну чё… погнали. Разбираться, — хриплю. Не как лидер. Как танк. Лёха смотрит на меня. Глухо. Прищурено. Но встаёт и идёт следом. Чувствую себя, наконец, своим в стае.

***

Грохот басов — будто кто-то кулаком в грудь долбит. Не музыка, а хуй пойми что. «Арена» пыхтит, мигает, дышит дымом и потом, свет в рожу, по полу липко, по стенам вибрация. Стою у входа. Капюшон приспущен, так, чтобы видеть всё — и чтоб мне в рожу не светили. Лёха рядом. Саныч, Витька. С виду просто четвёрка, какие тут каждый вечер. На деле — контрольная бригада. Если мы пришли — значит, кому-то не повезло. Витька чешет башку, дёргает подбородком в сторону танцпола. — Вон он. В углу, с малым трёт. Видишь? Навожу глаза, медленно, как снайпер. Вижу. Пиджак, рубашечка. Офисный хер, но глаза бегают, пальцы шевелятся на коленке — нервный он. Перед ним малой. Лет пятнадцать от силы. Щуплый, сутулый. Жмётся. Голову мотает. — Давит, — Лёха глухо шепчет. Значит, не показалось. Не отвечаю. Просто выхожу на цель. Тело само пошло. Никуда не тороплюсь — не надо. Я в моменте. Каждый шаг — как будто гвоздь вбиваю. Спокойно, мягко, без суеты. Но внутри уже гудит. Пальцы чешутся. Я захлёбываюсь чувством. Подхожу. Тип только тогда голову поворачивает. Рот у него — сдержанная ухмылка, взгляд прищуренный. Включает вежливого. — Эм, вы что-то хотели? Я не на него смотрю. На малого. Тот сразу назад пятится. Словно ждал, что его кто-то вытащит. Я поворачиваюсь к галстучнику. — Э, брат, иди-ка сюда. Побазарим. Говорю спокойно. Без нажима. Но чтоб пробило даже под этот ёбаный музон. Он слышит. И тупит. — Простите, а вы кто такой вообще? Ой, брат. Не то сказал, совсем, сука, не то. Я чуть улыбаюсь. Головой качаю, как будто плечо зачесалось. — Кто я?.. Я тот, кто тебе сейчас доходчиво объяснит, как тут с малолетками не базарят. — Даю шанс — отвалил и больше сюда не ногой. Не понял — на себя пеняй. Тип пытается выровняться. Грудь вперёд, губы в трубочку. Думает, что здесь кого-то напугает. — Да пошёл ты… ХЛОП. Удар — не из кино. Без замаха, без крика. Просто в скулу. Плотно. Рука сама знает, куда. Он валится, как мешок. Даже не кричит. Просто глухо шлёпается боком об пол. Народ вокруг — кто в ахуе, кто ржёт, кто достаёт телефон. Мне похуй. Стою. Смотрю сверху. Плюю рядом. Кулак вытираю о олимпийку. — Лавка закрыта, понял, крысюк? Молчит, слышу шипит сквозь зубы падла. Нога в берцах тяжёлая. Опускаю на руку лысого, давлю. Пока не услышал сдавленный стон и скрип зубов. — Ну? — жду, не отпускаю. Мусор подо мной стонет, но сука молчит. Зубы скалит. Значит мало. Поднимаю ногу и резко вниз, как топор палача. Слышу хруст пальцев и визг ублюдка. — Доходчиво или ещё? — Д-да, понял, — взгляд бегает, руку под себя подтягивает. Отворачиваюсь. Глаз мозолит сука. — Пацаны, кто тут ещё порошок искать будет — вот вам пример. С каждого спрос — как с этого петуха. Вокруг — тишина. Даже музон будто стих на секунду. Слышу за спиной, как Витька с Санычем заржали. Удовольствие у них на лицах — как будто в кино пришли, и вот сейчас пошли титры. Лёха тоже смотрит. Не говорит. Но я вижу в его взгляде — то самое. То, что медленно терял каждый ебаный день. Уважение. А потом кто-то хлопает по плечу. Свой. Без слов. Просто — «красава, брат». И в этот момент я — на месте. Как будто заново встал. Как будто всё, нахуй, правильно. Так, как должно быть. Я иду сквозь клуб, пробираюсь мимо тел, света, дыма. На роже — всё ещё эта ухмылка. Уверенная. Пот скатывается с висков, щекочет. Мышцы гудят — пульсируют, как басы. Тяжесть в руках, приятная. Я снова живой. Настоящий. Дверь в туалет. Открываю. Захожу. Свет режет по глазам. Белая плитка, тусклая лампа, запах мыла, мочи, табака. Шум клуба — глохнет. Как будто в капсулу попал. Тут почти тишина. Только зуммер лампы и кап-кап воды из-под крана. Делаю пару шагов. И замираю. У раковины — двое. Пацаны. Молодые, лет по семнадцать, может. Один в балахоне каком-то полосатом, блондин патлатый с чёлочкой, второй — в майке цветастой, с синими концами волос. Целуются. Не яростно. Спокойно. Как будто утащили у мира минуту — и держат. И тут я. Стою. Смотрю. Они отскакивают. Один бледнеет, второй губы вытирает. Глаза у обоих — как у мышей, которых загнали. Тела — будто на пружинах. Или бегут ща, или ждут, что врежу. А я — молчу. Секунда. Другая. В голове — звон. Пульс в ушах, кровь в висках. Перед глазами вдруг — Юлик. Улыбка, чёлка на пол лица. Глаза, в которых тепла больше, чем я вообще видел в этой жизни. Его голос. Его руки. Шорты. Всё. Блядь. Кулаки сжимаются. Сильно. До скрипа в костяшках. Делаю шаг вперёд. Они жмутся к стене. Но я — не к ним. К кранам. Включаю холодную. Руки под струю. Кулак тёртый. Кровь чужая. Смываю. Молча. Пальцы тру, снова, и снова. Дверь скрипит. Заходит Лёха. Оценивает за пару секунд: двух пацанов — румяных, взъерошенных, притихших. По рожам, бля всё видно. Взгляд возвращается ко мне. — Чё, нормально? — тихо. Я молчу. Смотрю на руки. Вода уже тёплая стала, забавно. Смывает, а не отпускает. — Олимпийку мне, бля, кровью засрал, сука, — вырывается. Хрипло. Будто вообще не про это. Лёха кивает, как понял. — Дорабатывать будем?.. В зеркало смотрит. Глаза встречаются. Я скосил взгляд на этих двух. У стены. Страх. Но не только. Что-то ещё. Такое, от чего нутро выворачивает. — Не… В пизду. Домой. Лёха криво усмехается. — Ясно. Пацанам скажу. Уходит. Дверь скрипит, захлопывается. Я ещё стою. В зеркало смотрю. Улыбки уже нет. Пусто. Вытираю руки об джинсы. Прохожу мимо пацанов. Замер. — Сука, блять, не соситесь вы нах по сральникам и парковкам, — не кричу. Тихо. Беззлобно. Почти… устало. Выхожу. И клуб снова взрывается звуком. Светом. Жаром. А я — будто не я. Дверь за спиной хлопает, а я — завис. Стою в тени. Свет фонаря над входом как будто не доходит до меня. Просто — стою. И слышу. — А с пидорами-то чо? Саныч. Узнаю по голосу. Гнусавит. Недовольный. Замираю. Мог бы выйти, просто подойти к своим пацанам, но не двигаюсь. Стою, как ебаный шпион. — Та забей хуй, — Лёха. Голос ленивый, сигаретный. Как будто вообще пофиг. — На баре баба какая-то. Ща чо, по всему клубу мотаться? В рожи заглядывать, кто там пидор? Все на одно ебало — размалёванные, патлатые. Смех. Короткий. Противный. Саныч кивает: — Тиктокеры, сраные… Смотрю в тёмную улицу. А перед глазами — опять. Те двое в туалете. Как вздрогнули. Один дернулся, глаза перепуганные, у второго губы припухшие, кусает, на панике. Как Юлик… Нет, не как Юлик. Но всё равно — в голове лязг, и не выкинуть. Лёха сказал — «размалёванные, патлатые». Я тоже так говорил. Саныч сказал — «пидоры». Я... … Пауза. Сигу хочется. До хруста зубов, до дрожи. Не чтоб курнуть. А чтоб во рту хоть что-то заняло место, кроме этого грязного привкуса. Не выкупаю, кто я, если не с ними. Но сейчас я и не с ними. Сделал шаг. Медленно. Вышел из тени. Выдохнул. И пошёл — как будто ничего не было. Выхожу. Не злой. Не весёлый. Просто… тихий. Подхожу к своим. Молча сигу прошу — Витёк даже не глядит, суёт сразу. Закуриваю. Дым — как будто изнутри выдох. Глубокий. Стою. Молчу. Пацаны смотрят. Ждут. А я — не спешу. Нечего говорить. Лёха ближе подходит, кивает. — Ну чо там? — Сьебал псина, — коротко. Видел как штрих лысый с клуба выползал. — Ну и заебись, — Витёк хлопает по плечу. — Домой двину, — глухо. Как будто не я сказал. Пива не беру. На ржаку не реагирую. Саныч подмигивает, но уже без своего обычного: — Ну ты там, это… если чё, мы тут до двух… Подтягивайся. Ща ещё тёлочки подрулят, погудим. Не отвечаю. Пепел стряхиваю вбок, в темноту. Разворачиваюсь. И иду вдоль улицы. Один.