Баба Рая - норм такая...

Сидим. Как обычно. Парк. Скамейка у детской площадки. Саныч с Гохой пивом чокаются, Гоха хохочет, будто ему жизнь новую выдали или печень. Я — рядом, но не здесь. Мамки напротив косо глядят: коляски, слюнявчики, карапузы и мы, сука, с пивом. Как бельмо. Одна из баб — с надутыми губами, в спортивке, сама пыхтит как паровоз, но на нас смотрит, будто мы — чума. Лёха замечает, в полоборота — щёлк, открывает вторую бутылку об край лавки. Медленно. Показательно. Салютует ей бутылкой: — Сучки… сами дымят как завод, а на других вякают. Саныч заржал, Гоха добавил чё-то скабрезное. Я не вникаю. Просто роняю: — Та в пизду вообще баб… — Точняк, брат, — хохотнул Саныч. — Ага, — хмыкает Лёха. И вдруг — взгляд. В упор. Долгий. Непустой. Я тушуюсь. Глаза в сторону. Блять. Будто тёлку заловили после первого секса. Мысли плавно утекают не туда. Гоха орёт чёт, пытаюсь включится. — Всё, я клянусь, она сказала: «Ой, Гош, ты такой сильный», — размахивает сигой. — А я в тот момент — штаны, прикинь, застряли… И я такой — вжух — и просто падаю на ковёр. — Вжух, блядь, — хохочет Саныч. — Слышь, вжух, тебя женщина обожала, а ты об ковер обожрался. — Ковёр — тоже женщина, — философски вставляет Лёха. — Он же тебя принял таким, какой ты есть. Все ржут. Бутылка пива по кругу. Я хмыкаю с задержкой. Глаза куда-то в кусты. Мысли — туда, где бетонная стена падика. — Тоха, ты чо, завис? — Гоха тыкает бутылкой в бок, передаёт мне, — Алё, гараж… — М? А. Да. Заебись. Повисла тишина. — ЧО заебись, Тох? — Ну… ковер. — Ковер заебись, — хохочет Саныч. — Он проебал весь рассказ, но ковер одобрил. — Да иди ты… — беру бутылку. Мысли уже не здесь. Пацаны продолжают ржать с какой-то херни, я тоже вроде улыбаюсь, вроде киваю… А внутри — как будто выключили звук. Что было бы, если бы баба Рая тогда не появилась? Юлик. В подъезде. Глаза — близко, теплые, ласковые. Пальцы холодные. Моя щека под ладонью. И я такой: не уезжай. А потом… Если бы не она. Не её шаги. Не её: «Ой, мальчики, здравствуйте…» Я бы что? Взял его за лицо? Целовал бы? Как? В ухо? В губы? Господи, заткнись нахуй. Ты еблан. Но мозг — сука — сам включает кино. В темноте подъезда. Юлик, такой, с прищуром, с улыбкой немного дерзкой. Смотрит. Дышит часто. Не отходит. Рука на моей груди. Моя — на затылке. Сука… — Тоха… Тоха, блять! Вскидываюсь, перевожу взгляд на Саныча. Пиздец хули доебались. — Говорю, если бы ты был бабой, ты бы кому дала? — орёт Саныч. — Чего? — я вздрагиваю. — Я говорю — кому бы дала, если б вдруг пизда выросла? — повторяет он, смеясь. — Не тупи, бля, чё ты задумался. — Ну… — я зависаю. Смотрю на небо. — Да, может, и дал бы… — КОМУ?! — визжит Гоха. — Он, сука, серьёзно подумал! Бля, у него даже пауза была — типа, щас, прикину по-честному… — Пиздец, пацаны, Тоха на духового уже пошёл, — хохочет Саныч. — Вы идиоты, — бурчу. — Просто риторический был вопрос. — «Риторически дал бы Лёхе», — пародирует Гоха и хрюкает. Я снова улыбаюсь. Глупо. Поздно. Опять не в попад. Понимаю это уже по лицу Лёхи — он не ржёт, он смотрит. И тихо: — Чё, тяжело, Тох? — А? Не. Нормально. Хочется в пасть залезть и крикнуть: «ДА, ТЯЖЕЛО. ПИЗДЕЦ КАК». Но нельзя. Не формат. — Просто день такой, — добавляю, чтоб звучало как «всё ништяк». — Ага, день, — бормочет Лёха, — хули, у всех бывает… день. Он затягивается и молчит. А пацаны снова орут. Саныч жалуется на очередную шлюпку: — Пиздец чо Лёха-то? Молчит бля, как не зайдём в магаз… А Катька с пяторочки, туда же, на Лёху вешается. Бабы блять хуй пойми… то говорит мне скучно развлекай, то дохуя весело — говорит дебил… — Вот это нах нормально скажи, Тох? — Ага… нормально…так Я делаю глоток пива. Губы дрожат чуть-чуть. Нормально. Нормально всё. Просто не могу выкинуть из башки, как чуть было не поцеловал пацана. Юлика. Юльку. Ю… — Вот ты долбоёб, Тоха, — говорит он. А я впервые за весь вечер — смеюсь. Пусть думают, что это прикол. А мне надо просто… не ебнуться. Пиво уже тёплое. Всё внутри зудит, как будто кожа не своя. Голова — гудит. Смех пацанов куда-то мимо, как в аквариуме. Саныч с Гохой что-то ржут про кого-то, кто обосрался в подъезде. Лёха откинулся на спинку, щурится на небо. И тут — будто разряд. — Юлька! Слышь, догоняй, не уйдёт, ща я вдарю! Тонкий голос. Сквозь шум качелей, орущих детей и сраный вапник у скамейки. Но я услышал. Юлька. Вдарю. Вскидываюсь. Сердце в пятках. Кулак сжимается сам. — Чё с тобой? — Лёха косится. Я уже не слышу. — Отвалите…ща приду. Поднимаюсь резко. Сердце в пятки, руки ледяные. Уже лечу через песок, кусты, мимо качелей. Только бы не он. Только бы не тронули его. Голоса тонкие, но злые, визгливые. — Держи её! Она мне за фингал ответит! Бегу быстрее. Поворот — и вижу. Пятеро мелких шкетов, лет по семь-восемь. Вокруг девочки с заплетёнными хвостиками и в жёлтой футболке. Юля. Моя Юля. Стоит, спиной к турнику, руки прижаты к груди. Губа трясётся. А перед ней — пацан в кепке с черепом и рваными джинсами. Родька… Вот ты и попался, гнида. — Э! — голос мой срывается. — Чё за хуйня тут? Все вздрагивают. Один из мелких отскакивает, как от кипятка. — Ты кто?! — орёт Родька, но в голосе уже дрожит. — Я тот, от кого ты ща получишь, если не отвалишь от неё. Подхожу. Они мелкие, мне по пояс. Но стоят, будто оголодавшая стая. — Юля, иди сюда, — говорю, не спуская с Родьки глаз. Она сразу ко мне. Прижимается к боку. Щёчка горячая, трясётся. — Он… он опять про зуб… — шепчет. — Слышь, — говорю Родьке, шаг вперёд, — ты у нас кто, блядь, герой? На девочек лезешь? Он пятится. Улыбка кривая. — Да это она сама! Она меня обозвала! — Обозвала? — я в полшага к нему. — Щас я тебя тоже обзову. И добавлю по заслугам. — Да мы ничего не делали! — лепечет второй. — Мы просто… ну, играли! — Ну дак, и я по ебалу поиграю… Я подаюсь вперёд — и они дёру. Орут, визжат, как поросята. Родька последний удирает, оглядывается… Юля вцепилась в мою руку. Глаза — блестят, как у котёнка, у которого миску отобрали. — Спасибо, Тоша… — тихо. — Всё норм, Юль. Ты ж мой друг, — улыбаюсь ей. Она кивает, вытирает нос. Мы идём к скамейке медленно, она держится за палец. Молчит. Я слышу, как сердце стучит в ушах. Тут сзади — шаги, ржание. — Ну нифига, герой! — хохочет Саныч. — Тоха, у тебя чё, подружка появилась? — Он теперь у нас папочка! — подхватывает Гоха. — Может, тебе соску дать? Или сам в леденцы переквалифицировался? Ха! Я молчу. Юля стискивает мой палец, прижимается ближе. Уши пылают. И тут голос Лёхи, тихий. Без ржача. — Юля, значит. Очень приятно. Лёха… Все заткнулись. Он просто стоит и смотрит на нас двоих. Как будто увидел что-то, что не смеет вслух сказать. Ни шутки, ни прикола — просто взгляд. Я взглатываю… И челюсть сводит от тишины внутри. — Пойдём, Юль, мамку твою поищем, — говорю тихо. Она кивает. Я беру её за руку — не за палец уже, за ладошку. Её пальцы тёплые, прилипли, как у котёнка. В спину будто сверлят. Ощущаю взгляды пацанов. Не надо оборачиваться — и так знаю, как они смотрит. И я только сильнее сжимаю Юлькину ладонь. Хочу уйти. Подальше. Быстрее. От пацанов, от их ржача, от себя самого.