Баба Рая - норм такая...

Часов двенадцать. Кошусь на экран телефона — будто таймер включён. Юлик возится с чашками на кухне, а у меня в голове турбина. Остаться — не остаться. Он как бы сам предлагал. Мол, если что, диван в распоряжении. Но если не диван? Хрен пойми, чё хочу. Вернее — знаю. Просто сказать пиздец стрёмно. Дёргаюсь, как конвульсивный. Мотаю башкой. — Тоша… хочешь… фильм какой-то посмотрим? — доносится из-за спины. — Останешься? Замираю. Будто щёлк — и всё всталo. Внутри теплеет. Останешься. Не ледяным ножом по горлу. А будто пледом укрыли. — Ну можно… фильмец глянуть, — выдыхаю, будто невзначай. Как будто похуй. Как будто не весь сжался внутри от этого «останешься». — Хорошо, — улыбается. Радуется, зараза. Почти в припрыжку подскакивает к ноубуку. И мне от этого тоже чуть полегче. Смешно. Детский сад какой-то. — Ужастик? Я люблю ужастики, — бросает через плечо. — Да ну их нах, — морщусь. — Вообще не въезжаю, нафига их люди смотрят. Посмотрел вроде херню — забыл, а потом ночью поссать встаёшь и каждый шаг, как на измене — дебил, оглядываешься. Юлик посмеивается. Ладно, хоть не обозвал ссыкуном. И то польза. — Тогда боевик? — Ну можно. Там хоть понятно всё. Кто свой, кто чужой. Кого пиздить надо — и зачем. Выдал философию быдла. Сам внутренне ржу. — Ты с краю или к стенке? — спрашивает и кивает в сторону кровати. Я дергаюсь. В горле ком. Чуть не подавился воздухом. — Залезай. С краю… Я. Понимаю, что надо двигаться, но будто ведро цемента в груди. Тащусь к кровати как к плахе. — Будешь какие-то печенья или чай? — Не, не, — отмахиваюсь. — Залезай уже, норм. А то я тут сейчас сам себя сгрызу в ожидании, пока ты чайник поставишь. Добавляю мысленно. Он улыбается. Залезаем. Экран ноута светит в полутьме. Слышно, как щёлкает тачпад, как тонко поскрипывает кровать, когда Юлик устраивается. Чувствую тепло его плеча. Дышит ровно, близко. Иногда ногой случайно задевает. Не отдёргиваю. На экране — типичный боевичок. Какой-то мужик носится, морда как кирпич. Сначала бабу шпыняет. Потом та в беде, и он её спасает с мордой героя. В конце, ясное дело, лижутся на фоне заката. Угу. Романтика, блядь. Я бы… Я не знаю, что бы я. Наверное, тоже бы спасал. Только не бабу. Юлика бы. Кошусь на него. О! Дрыхнет. Ебать… Юль, как так? Свет экрана касается его скулы. Рот приоткрыт, уголок губ чуть влажный. Глаза закрыты. Чёлка на лице. Такой… тихий. Улыбаюсь сам себе. Как дебил. Аккуратно поднимаюсь на локоть. Осторожно убираю ноут с его колен. Тепло, будто изнутри печёт — не знаю, он ли, или от грёбаного кулера. Рядом ставлю на тумбу. И замираю. Поворачиваюсь обратно. Ложусь боком. Гляжу на Юлика. Пялиться на спящего человека — конечно та ещё ебала, но у меня всё так… Так хули терять-то… Глаза под веками подёргиваются — видно, что-то снится. Губы шевелятся, будто вот-вот что-то скажет. Может, моё имя? Или вообще не про меня. Бля насмотрелся романтики этой — еблан. Не сдерживаюсь. Тяну руку. Медленно, на кончиках пальцев, касаюсь чёлки. Провожу по волосам, откидываю назад, чтобы открыть лоб. Белый. Ровный. Слишком близко. Слишком не моё. Хочется прижаться. Уткнуться. Забыться. Внутри резкий сигнал — стоп. Отворачиваюсь. Ложусь на спину, потом снова — на другой бок. В окно. Там улица, ночь, фонарь моргает. А тут мы. И в этом всём тишина. Его дыхание позади. Ровное. Живое. Долго не могу заснуть. Сердце стучит медленно, но глухо. Не больно. Просто громко. Я остался. Не потому что предложили. Потому что хотел.

***

Просыпаюсь один. Сначала не врубаюсь, где я. Потом — щёлк. Юлик. Его кровать. Его комната. Пусто. На секунду странно. Холодно. Не физически — как будто изнутри вытянули тепло. Простыня под боком прохладная. Я почти на всю кровать разлёгся, как морж выброшенный. Хуй знает, как Юлик сюда вообще помещался ночью. Зеваю. Потягиваюсь. Гляжу в потолок. И в голову — влетает: А вдруг я его ночью лапал? Реально. Полусонный, не в себе. Закинул клешню поперёк. Обнял. Прижался? Блядь. Обдало. Кипятком. Не от стыда — от ужаса. Что если он это чувствовал? Терпел? Или… не против был? Чем дальше думаю, тем хуже. Срываюсь — утыкаюсь носом в подушку. Глубоко. Пахнет черникой. И им. Юликом. Глаза прикрываются сами собой. Вдыхаю. Медленно. Глубоко. Хорошо. Слишком. По спине расходится тепло, сползает вниз по животу, в пах. Не-не-не, блядь, Тоха. Не здесь. Не сейчас. Резко отстраняюсь от подушки, как от гранаты. Сажусь. Кидаю одеяло поверх, будто меня сейчас застукают. Дрочить в кровати с сердечками, нюхая подушку. Это уже, сука, клиника. Дверь щёлкает. — Доброе утро… Голос Юлика. Тихий. Невинный. Я дёргаюсь, натягиваю одеяло до подбородка. Ёбаный стыд. Как баба голая. — Доброе, — хриплю. Как будто курил сорок лет подряд. — Извини, вырубился вчера… — Юлик мнётся в проёме. Щёки розовые, волосы торчат, футболка смятая. — Та брось, норм всё, — машу рукой, будто не задыхался минуту назад от запаха его подушки. — Зашквар, конечно, фильм этот… В следующий раз, ладно, ужастик позырим. И сам затыкаюсь. «В следующий раз». Говорю — и понимаю. Это не просто фраза. Это надежда. Говорить такое — почти как признание. Кошусь на Юлика. А он улыбается. Как солнце с утра пораньше. Слепит, сука. — Ты кушать хочешь? — спрашивает. — Бабушка рано ушла на базар. Никого нет. Я гренки сделал. Могу кофе. — Та не суетись, Юль… — неловко, бля. Он второй раз уже подрывается кормить меня, как барина. — Я эм… налью нам сам, — выдыхаю. И добавляю, чтоб не было так сухо: — Рыбок не обещаю, но могу попробовать намалевать что-нибудь. Криво улыбаюсь. Прикрываю неловкость словами. По старой схеме. Только голос всё равно садится. — Хорошо, — говорит он. Просто. Без подкола. И смотрит. А я всё ещё под одеялом. Там, под ним, пожар. Горю, сука. От него. От взгляда. Гляжу вниз. На его ноги. На бёдра в шортах. На то самое сердечко. Юлик… уйди. Пожалуйста. Мысленно умоляю. Уйди… или… Или чё, Тоха? Опасная мысль. Даже думать страшно. Гоню её. Пинаю внутрь. — Если хочешь в душ — полотенце повесил. Горячую воду дали, — говорит Юлик. Голос мягкий. Домашний. — Ага… да… ништяк, — выдыхаю. Словно паром из ушей. Думаю: просить выйти, или встать как победитель в параде и пойти, размахивая флагом. Только флаг сейчас не государственный, а в полоску разноцветную. — Я тогда гренки уберу в духовку, чтоб не остыли, — быстро кидает он. Понимает, что я завис. Делает вид, что всё норм. — Заебись идея, — хватаюсь. — Холодные гренки — не о чём. Беги… Он кивает и выходит. Я остаюсь. Дышу. Слышу, как на кухне щёлкает духовка. И пытаюсь не сойти с ума.

***

Стою уже в прихожке. Кеды криво на ноге, шнурок сбился. Не завязываю. В башке пусто, будто всё, что мог — оставил в той комнате. В его кровати. На его подушке. Юлик рядом. Смотрит. Тихо. Он вообще тихо всё делает, как будто боится вспугнуть. Я — наоборот. Всё рвами и углами. Даже сейчас — плечи вперёд, кулак в кармане. Всё стопэ. Надо идти. Он тянется к двери, приоткрывает. Солнечный свет полосой по полу. С той стороны — улица. Мир, где я не Тоша, который ночует рядом. А Тоха. Пацан. С улицы. — Ну… давай, — говорит Юлик. И улыбается. Чуть-чуть. Как будто знает, что я сейчас всё это надену, как броню. Но всё равно верит, что там под ней — я. — Ага. Нахмурился, как будто от ветра. Хотя ветра нет. —Загляну если чо… Завтра, наверн. — Жду, — просто говорит он. Не держит. Не просит остаться. И от этого — сильнее хочется остаться. Киваю. Шаг. Порог. Свет ударяет в глаза. Поворачиваюсь на пол-оборота. Он всё ещё стоит. В проёме. В тапках. С этой своей розовой футболкой и лицом… таким, которое не забудешь. Киваю ещё раз, уже тише. — Пока, Юль… Дверь за мной щёлкает и вот я снова стою, тот который «Тоха», потому что за этими дверями по-другому нельзя.

***

Выхожу на улицу. Сразу бьёт по глазам свет — обычный, утренний, но внутри как будто продолжается ночь. Тепло. Хорошо. Идти легче, даже воздух будто не такой вязкий. Иду, щурясь. Улыбаюсь сам себе. Или ему. Падик как падик. Всё на месте — те же стены, те же разводы на плитке, те же бычки в банке. И Лёха — как всегда. Сидит, ждёт, как будто просто остался на паузе с того самого дня. Как будто всё нормально. Как будто не поменялось ничего. А я иду… и понимаю: поменялось. Он сидит, курит. Спокойно. Без эмоций. Но не просто так — Лёха не из тех, кто просто так сидит. Он всегда знал, когда ждать. Я к этому привык. Как к солнцу утром — встанет и всё. Привык принимать это как должное. Мы с ним такими и выросли. На одной волне. Когда его мамка начала гонять за курево, он прибегал ко мне. Мы сныкались тут же, под подъездом, курили как заговорщики. И боялись. И ржали. А когда спалили — пизды получили вместе. Вместе — нормально. Только вот теперь — не то. Что-то другое. Словно за стеклом он. И я — тоже. Сел рядом. Всё как обычно. Только вот внутри ничо не на месте. — Даров… — выдавливаю. Сухо. Будто чужим голосом. Он чуть поворачивает голову: — Ага. Здоров. Пачка сиг и зажигалка — на середину лавки. Символично, блядь. Делёжка на двоих. Наш ритуал. Как будто ничего не было. А внутри всё гудит, гремит. Садимся молча. Я — ближе к краю. Как будто к пропасти. Во рту сухо. Закуриваю. Дым — тёплый, привычный. Успокаивает. Но только снаружи. В голове его голос — не этот, а тот, другой: — «Ссыкло ты, нах.» Шипящий. Злой. Раненый. Лёха рядом. Как всегда. Но будто дальше. В голове — последовала фраза Юлика: «Я бы хотел иметь такого друга» да-да, которому можно всё сказать. Блядь… Поворачиваю голову, смотрю на Лёху. Он глядит вниз. Муравьи там, ползут, суетятся. Красные, чёрные, как будто война у них. Район делят. И я — как муравей. Только не понятно чей. — Ты чё завис? — бросил не глядя, шлёпнул бычок в винт, подкурил новый. Я не знаю, как сказать. И надо ли говорить, если он и так, наверное, всё знает. Не давит. Не ждёт. Просто сидит. А у меня в башке пульсирует: скажи… скажи, скажи, скажи… — Да ничё… — глотаю дым. Ничё? Пиздишь, Тоха. Всё, нахуй, не ничё. Сижу. Курю. Волосы тереблю. Как будто хочу проломить себе череп и вытащить всё это наружу. — Лёх, — вырывается. — Сказать хотел. Он не шевелится. Только чуть вздрагивают ресницы. Ждёт. Не перебивает. Не глядит. Это хуже. — Я, короче… Кажется… — голос ломается. Прыгаю с разбега в ледяную воду. — «Веган». Пауза. Пауза, в которой проходит вся жизнь. Где мне пятнадцать, и мы сидим на крыше, и делим бутылку, и смеёмся. Где мы вместе в отделе, по глупости. Где он рядом, когда мне хуёво. Где я знаю: Лёха — это Лёха. Бро. И вот эта пауза — длинная, как вечность — заканчивается. Он замирает. А потом — поворачивает голову. И улыбается. Не с ухмылкой, не с жалостью. Просто — по-доброму. Тихо. Как раньше. И меня, сука, взрывает изнутри. Как будто внутри — спёртый воздух, и его кто-то выпустил. — Ага, — говорит. Будто про погоду. Будто я сказал, что дождь будет. — И… и чё? — вырывается у меня. Ожидаю удара. Отвращения. Чего угодно, только не этого покоя. — Чё? — переспросил, — ничё. В голосе ни капли наезда. Два дебила. Я фыркаю, почти смеюсь. Ком в горле трещит. Глотает пиво. Передаёт мне бутылку. Беру. Пью. Сухость исчезает. — Блять, Лёха. Мне нужно… нужно знать, — говорю. Гляжу в горлышко. Как в яму. Он вдруг встаёт. Шорох. Движение. Я не поднимаю глаза. А потом — он садится на корточки передо мной. Лица на одном уровне. Его взгляд — прямой. Тихий. Уверенный. — Тох, это твоё дело. Хавай чё хочешь. Я рядом. Если кому не нравится, что ты хаваешь — получит пизды. Всё. Я замираю. Пауза. Тишина. Он не лезет в чувства. Не залезает ко мне внутрь. Он просто... встал рядом, как всегда... Протягиваю руку. Он без лишнего — берёт. Пожимает крепко. Как в прошлом. Как в будущем. И всё. Смотрим друг на друга. Он улыбается — чуть, уголком губ. А я… А я дышу. Первый раз за долгое время.