Баба Рая - норм такая...

Идём с пацанами по райончику. Поздно уже — девятый час. Воздух липкий, ночь медленно сочится между домами. Пыль висит в тишине, как ком в горле. Проторчали до девяти у падика. Типа просто вечер, как всегда. Дважды прошёлся до его двери. Второй раз, открыла баба Рая. Успокоил. Да. Да. Юлик со мной. Не переживайте… Сидим под падиком. Я сижу, вроде с ними, а башкой в другом месте. После девяти отлепился, как бы «по делам» — прошёл до кафе. Закрыта. Пусто. Глухо. Юлика нет. Где? Вчерашняя фраза кинутая на прощание режет мысли без ножа. « — Завтра зайду… — жду…» Пытаюсь себя убедить — всё нормально. Он же нормальный пацан. Хули ему только дома сидеть, на работу бегать и со мной у падика зависать? К друзьям пошёл… Мысленная оплеуха. Каким, нахуй друзьям? Он здесь месяц от силы. Ты — его друзья, его — всё. Ты и пацаны… …А если нет? Если нашёл себе кого? Каких-то других… ближе по духу… С которыми не надо шифроваться. Не надо подстраиваться. Не надо бояться, что тебя грохнут за то, как ты смотришь. Гоню эти мысли. В пизду. Юлик не Натаха. Юлик по хуям не скачет. Юлик… мой. Мой, Юлик. Почти срываюсь на шаг быстрее, чертыхаюсь сквозь зубы. Слышу, как Саныч краем глаза на меня косится. Гоха вообще молчит — что редкость. Даже подъёбы свои припрятал. Даже он чует — я на взводе. Лезть не стоит. Могу сорваться. Топаем вчетвером — как всегда. Но каждый сам по себе. Саныч слева, Лёха чуть сзади, Гоха ковыляет правее, семенит, ногами камешки швыряет. Я — впереди. Как гончая, взявшая след. Мы сворачиваем за гаражи. Там тихо. Людей нет. Лампы — жёлтые, с мухами в стекле. Свет падает полосками. Резкий. Я бегло сканирую — кусты, забор, подворотни, тупики. Места, где тусуются, где нападают, где прижмут к стенке просто потому, что можно. Юлик — он же… Блядь. Он весь такой — непохожий. Яркий. Как будто радужный единорог проблевался на кучу шмоток — и вот Юлик одел. Он бросается в глаза. Он — не из наших. Сердце скребётся в груди. Как крыса. Неспокойно. Сзади вдруг голос — Гоха, с показной тупостью: — Так чо, думаешь, Тох, насчёт завтра? К Вике? Вписочка? Ха-ха. Понял? Впис…очка! — ржёт сам с себя, будто кто-то обязан оценить его «шутку». Я оборачиваюсь через плечо, без улыбки, голос хриплый: — Завались, нахуй. Он замолкает. Саня хмыкает в кулак, но тоже не продолжает. Даже Лёха не смотрит — просто щурится в темноту. Как будто ищет что-то. Или кого-то. Не зная что, но ищет вместе со мной. Проходим под лампой — короткая вспышка, все лица как в полицейском фонаре. Идём дальше. Минут пять чалим молча. Гравий хрустит под подошвами, будто кто-то рядом зубы скрежещет. Глухо. Тяжело. Давит. И тут — Резко. Голоса. Будто выстрел — сквозь вату. Будто удар под дых через подушку — чтоб синяка не было, но чтоб вьебало так, что лёгкие свернулись. — Цаца какая, глянь… Пиздец, пацан или баба — хуй разберёшь, — Голос. Витька. Я бы узнал его даже из преисподней. Глухой, с нажимом, едкий, как гвоздём по стеклу. Он всегда так — если орёт, значит понтуется. Значит не один. Стая. Я срываюсь с места. Плечи в спазме, кулаки сами сжались, ногти врезаются в ладони. Пацаны переглядываются — Лёха подаётся вперёд, Саныч за ним. Гоха молча подтягивается сзади. Не спрашивают. Всё уже поняли. Бегу. За поворот. За гаражи. Там — темень. Фонарь один. Мигает. Раз — вспышка и всё в тени. Как сердце — взрывается светом и снова гаснет. И вот — вижу. Круг света. Три фигуры. Витька. Два его шакала. И он. Юлик. Блядь… Проскакиваю взглядом по Юльке, как сканером. Норм. Вроде норм. Жив. Не тронут. Лицо целое. Только глаза — перепуганные, как у пойманного зайца. Губы прикусил. Стоит, будто током прошибло. Трясёт изнутри. Злоба гудит под рёбрами. А снаружи — я будто камень. Глухой. Стальной. Ни звука. Рядом шипит сквозь зубы Лёха. Тоже понял. Сейчас будет. — О, Тоха! — вскинулся Витька. Улыбка наглая, как плевок в харю. Юлик сразу поворачивает голову. Глаза находит меня — и я вижу в них всё. Радость. И тут же — вина. Как будто он сам виноват, что я его вот так нашёл. Я улыбаюсь. Криво. Скула дёргается. Всё в порядке, Юль. Я здесь. Всё будет. — Глянь, чё нашли, — Витька орёт, как на базаре. — Пакемона, нахуй! Рука его уже на воротнике Юлика. Дёргает резко на себя. — Пидор по району шлялся. Мы его — культурно, прогуляться пригласили. Побазарить хотели, объяснить, как среди нормальных пацанов надо себя вести. Да, пидор? Слово это скрипит на зубах, как ржавый нож. Он даже не орёт — шипит. Прям в ухо Юлику. И я больше не слушаю. — Отпусти, — выдыхаю пока ещё ровно. Голос — как лезвие. Узкий, холодный. Сталь по горлу. — Чё, тоже с пидором пообщаться хочешь, Тоха? — ухмыляется Витька. — Ща мы его тут попользуем слегка… А потом, может, и тебя присоединим. Голос у него тянется, как гной из раны. Жжёт. Смотрит на меня — нагло. А я стою. Шаг. — Витёк, сьеби, — бросает Лёха. Спокойно. Но голос… Дёргает изнутри, будто током. Лёха такой редко бывает, но если сказал — значит, начнётся. — Та вы чё, пацаны… Стоите, как отмороженные, — фыркает Витька, и в следующую секунду: — У кого ножак есть? Рука тянется к Юльке — за волосы. — Ща патлы ему сбреем. Может, хоть с виду мужиком станет. Спасибо ещё скажет. И всё. Меня подрывает. Шаг — ещё один. Всё размыто. В ушах — звон, будто кто кастрюлю на голову натянул. Мимо Лёхи. Краем уха ловлю, как он глухо: — Бля, Тоха, стой… Мимо пацанов — те охуели — стоят. Но я уже лечу вперёд. Витька даже не успевает повернуться. Стоит боком. Я в него влетаю всем телом. Сношу, как мусорный бак. Он падает. Я сверху. Сел на грудь — и кулаки пошли. Один. Второй. Третий. Без счёта. Выбиваю всё. Его тупость. Свою ярость. Боль за Юльку. Всё. С каждым ударом внутри — вспышка. С каждым вспышкой — будто легче. Но и хуже. Кулаки уже не чувствую. Тепло. Кровь. Наверно, его. Может — моя. Без разницы. Рядом — рёв. Пацаны очнулись. — Сука, он Витька вырубил! Кто-то налетает сбоку. Меня сдёргивают, валят с плеча. Спина по гравию. В живот — ботинок. Рёбра хрустят. — Ты чё, охуел, псина? — орут. — Сам, чёль, пидор?! За своим петухом пришёл?! Вскидываюсь. На полусогнутых. В морду — коленом прилетает. В лицо — как волной. Звук — в минус. Как будто под водой. Зубы скалятся. — Ща я тебе покажу, сука, пидора… По всем хуям района у меня пройдетесь, педовки, — подрываюсь резко, клему сорвало… Сзаде обхват. Хочу вьебать с локтя. Голос: — Тох! Я. Всё нормально. Я! — Лёха. За спиной. Хриплый, запыханный. Я замираю. Ладонь на плечо. Крепко. Тормоз. Стою. Дышу. В ушах — только биение. Как барабан. Смотрю на Юлика. Он — как вкопанный. Смотрит то на меня, то на Витьку, что корчится сбоку, то — на тех, что меня пинали. И всё же взгляд возвращается ко мне. В упор. Молчит. Но головой — мотает. Нет. «Не надо, Тоша…» — Пацана — Юлика, забираем. Если, блядь, хотите проблем дальше — устроим, отвечаю, — Лёха говорит негромко, но так, что уши режет. Он делает шаг вперёд. Глаза у него стальные. Рука — коротко в сторону одного из утырков, что держит Юлика за запястье. — Отошёл, — дёргает Лёха подбородком. Прямо. Уверенно. Без ора. Я весь внутри пылаю. Как зверь, которого держат за цепь. Эта ебучая рука на Юлике. Как клещ. Как метка. Убери, сука. Убери, пока я тебе её не свернул. Если б не Лёха… Его ладонь — всё ещё на моём плече. Как якорь. Как хомут. Как память, что я не совсем ещё потерян. Пацан тот — мямлит что-то, пятится. Смотрит на Витька, что валяется — морда в месиво, глаз закатывается. Понимает, что всё. Щенки не тявкают, когда вожак в луже крови. Юлик — свободен. Отходит. Медленно. А потом — шаг. Ещё. Почти бегом. И не кидается, нет. Не как в кино. Не как девка в истерике. Просто встал в шаге. Остановился. Глядит. Молчит. Я на него. Сканирую взглядом. Вся моя злость туда теперь — в этот взгляд. Не тронули ли. Не порвали. Не запачкали. Не ранили. Он смотрит в ответ. Глаза мокрые, блестят, но не плачет. Просто глядит. Смело. И говорит: — Тош, пойдём домой, ладно? Я сглатываю. Горло сухое. Губы пульсируют. — Ага… домой… — Выдыхнул, будто автоматом. Повернулся. Иду. Ноги, как у робота. Грудь — будто воронку выдрали. Пусто, но шумит. Замираю, нет мало. Оборачиваюсь. Через плечо. Смотрю прямо на них. — Ещё раз кто-нибудь тронет, — шепчу, но так, чтоб каждый из них понял. — В асфальт укатаю. Тишина. Смотрят. Молчат. Уже всё. Иду дальше. Слева от меня — Юлик. Чуть сбоку, не впритык, но рядом — мой. Сзади — Лёха. Медленно. Чётко. Как призрак из братской памяти. Всегда за спиной, если надо. Саныч и Гоха остались. Стоят. Гоха — в темноте, возле Витька, как будто не двигается. Саныч — шагнул вперёд. Смотрит нам вслед. Вижу, как у него челюсть ходуном — будто хочет что-то сказать. Смотрит то на меня, то на Юлика. На Лёху. Глаза круглые. Лицо — будто чё-то не сошлось. Мир треснул. — Пацаны… стойте, — выдыхает. Подтягивается ближе. Поравнялся с Лёхой. Не говорит ни слова. Просто идёт рядом. Гоха остался. Смотрит в спину. Сверлит, будто глазами может остановить. Не может и хрен с ним. Идём. Шаги глухие. Молчание жирное, как туман. Саныч открывает рот и закрывает, смотрит в асфальт. Я сам себе усмехаюсь. Криво. Ну чё тут скажешь. Блядь. — Гоха… гандон, — вдруг тихо говорит Саныч. Голос — с надрывом. Не в шутку. Не в злости. Как диагноз. Молчу. Лёха молчит. Юлик — будто не здесь. Идёт, опустив голову, руки сжаты, но глаза — живые. — Пиздец… Пидорас, блядь… — снова Саныч. Уже громче. — Своих, блядь, кинул… Юлька же наш… Бля. Наш же он, как брат мелкий. Да, пацаны? Замолкает. Я слышу в его голосе… боль и ещё — надежду. Может, я скажу. Подтвержу. Типа да, он брат. Типа всё нормально. Типа всё по-старому. Но нет, Саныч. Не брат. Юлик — не брат. Он — мой. И я молчу, губы сжал, ничего не говорю. — Тормози, — бросает Лёха, даже не глядя. Ткнул подбородком в сторону лавки, что под фонарём. — Пойду пива возьму. И тебе к морде — чё-то приложить. Еблет на завтра разнесёт. — Да нормально, — роняю в спину. Голос будто не мой. Глухо. Отмахнулся — рукой, мыслями, всем телом. Лёха уже отходит. Медленно, спокойно. Как всегда. Но плечи чуть напряжены — вижу, хоть и в темноте. — Саныч, — кивает ему в сторону магазина. Тот дёргается. Переводит взгляд на меня, потом на Лёху. Глаза мечутся, как у пацана на краю крыши. Замешкался. — А, да… Я чё-то к пиву возьму… На пожрать… — бурчит, ковыряя в затылке. — Ща, Тох… мы быстро… Догоняет Лёху. Ушли. И я остался. Один. Ну почти. Юлик подходит. Не глядя. Сел рядом. Медленно, как будто каждый миллиметр — согласие. Или просьба. Тишина. Дышит тихо, будто боится меня спугнуть. Или себя. Пальцы сцеплены между колен. Глядит в землю. — Тоша… — почти не слышно. — М? — откликаюсь, будто резко вынырнул. — Спасибо, — шепчет. Голос — тихий. Сломанный. Грустный до костей. — Та… забей, — отмахиваюсь. Вздыхаю. Хочется выругаться. Или заржать. Или просто выдохнуть на весь район. Но сил нет. Просто нет. Он молчит. — Прости, что так вышло… — добавляет. Губу прикусывает. Кровь на ней. Покрасневшая. Не он один, видно, сегодня кусал себя. — Забей, — говорю уже с нажимом. Он молчит. Прикусил губу. Смотрит вниз, будто стесняется даже тени своей. А у меня внутри будто банку с пчёлами перевернули. Давит. Вздыхаю. Поворачиваюсь к нему. — Всё нормально, Юль. Нормально, — пытаюсь улыбнуться. Криво. По-дурацки. Губы в кровь, зубы тоже. А он смотрит на меня с каким-то сомнением. Как будто верит — но не до конца. Я понимаю. Я б сам себе не поверил, с такой лыбой. Он двигается ближе. Не резко. Не пафосно. Просто — подвигается. И тут — пальцы. Мягкие. Прохладные. Ложатся на мою щеку. Я замираю. Как будто всё — фонари, ночь, разбитые коленки, ебало в крови — исчезло. Есть только его ладонь. Никаких банок, никакого льда. Лучше не придумать. Он гладит. Осторожно. Тёпло. Как будто не по мне, а по тому, кто внутри Тоше… По пацану, что давно спрятался. И потом я вижу: он приближается. Не сразу понимаю, что происходит. Просто лицо его всё ближе. Сантиметр. Ещё. Щека к моей. Дыхание — щекочет, горячее. Я весь сжался. Застыл. Глаза расширены. Хочу зажмуриться, но не могу. Смотрю. Носом касается. Щекотно. Дёргаюсь. Рефлекс. И вот — губы. Мягкие. Тёплые. Касаются моей скулы. Не спешно. Будто спрашивают разрешение. Замирают. На пару секунд. Меня всего колотит. Но я не шевелюсь. — Юль… — выдыхаю. Хрипло. Тихо. — Всё нормально, Тоша. Всё хорошо, — говорит он. Тоже тихо. Почти шёпотом. — А-ага… Всё хорошо, — повторяю. В прострации. Будто колышко выбили и я покатился куда-то. Поднимаю руку. Нащупываю его подбородок. Кость тонкая. Кожа гладкая. Ещё и не пахнет щетиной. Поднимаю вверх. Он смотрит. Немного удивлённо. Не дергается. Просто ждёт. И я понимаю — это я боюсь. Он — смелый. Маленький, расписной, но смелый. Я подаюсь вперёд, касаюсь губами его. Сам. Мир — выключили. Есть только он. И я. Слышу своё сердце в ушах. Его — под своей ладонью. На губах вкус крови — своей. Щипит. Болит. Но, блядь, как же хорошо. Как будто вдохнул впервые. Сука… Отрываюсь. Медленно. Не хочу. Но надо. Роняю голову ему на плечо. Слышу, как он чуть замирает — и тут же расслабляется. Принимает. Меня. Такого. Внутри всё горит. Но не болью. Я сделал это. Я поцеловал пацана. Нет — я поцеловал Юлика. И в голове — тишина. Спокойная. Да. Вот так. Правильно. Он гладит меня по затылку. Ласково. Тёпло. Пальцы идут по короткому ёжику, а я будто собака с улицы — одичалая, дрожащая от прикосновений. Подаюсь. Млею. Молчу. — Юль… — Да? — Звони мне. Когда что-то не так — звони. Слышишь? Даже если телефон мой сдохнет нахуй — Лёхе звони. Он передаст. Только говори. Ладно? — Да… Спасибо, Тош. Я… — начинает, но не заканчивает. Позади — шаги. Я дёргаюсь, но не отстраняюсь. Не хочу поднимать головы. Не хочу в реальность. Хочу ещё чуть-чуть — вот так. — Тох, приложи, — слышу голос Лёхи. Открываю глаза. Он стоит надо мной. На колени — шлёп — падает холодная банка пива. Метко. Прям в ладонь. Металл звенит, как остывшее железо. Кожу аж свело от резкой прохлады. Нехотя отрываю башку от Юлика. Не хочу. Но поднимаю. Лёха — уже сел рядом. На краешек лавки. Молча. Без взглядов, без слов. В зубах у него зажигалка. Чиркает. Один раз. Второй. Третий. Искры, но нет огня. — Хуйню ты купил, — бурчит Саныч, подкидывает коробок спичек. — То газ, то ветер. Ебал я такие зажигалки. - Кидает коробок Лёхе. Он опускается на корточки, потом садится на бордюр. Со вздохом. Как старик, хотя всего-то девятнадцать. — Тоха? — зовёт. Смотрю. Он протягивает мне сиги. — Не, не хочу. — Опа… — криво усмехается. — Завязать надумал? — Наверно. Молчим. Тишина между нами не глухая. Она живая. В ней что-то есть — настоящее. Саныч вдруг выдыхает и говорит, будто сам себе: — Я Катьку с пятёрочки на свиданку позвал… Голос странный. Ушедший в небо. Будто не со скамейки, а с крыши девятиэтажки вещает. — Она ж за Лёхой бегает, — роняю и банку к носу прижимаю. Металл ледяной. Гудит. — Я ей сказал — не варик. Совсем, — отзывается Лёха. Тихо. Без пафоса. — Ну да… — хмыкает Саныч. — И тут я такой, с цветами — хуями… Типа мужик жалетка нах. Она и поплыла. Пауза. Потом сам себе добавляет: — Дура малость. Молчит. Потом уже тише: — Да, блядь… и я мозгами не блещу. Смеётся. Хрипло, коротко, будто икнул. Мы тоже улыбаемся. Без громкого смеха, без кеков — просто вместе. Лёха хмыкает, как он умеет — беззвучно, но с выражением. Я — молча. Чувствую, как Юлик чуть дрожит. Холодный. Рука его рядом. Тянусь, не глядя. Накрываю своей ладонью. Горячей. Он улыбается. Нерешительно. Тихо. Почти не видно. Но я вижу. — Тош… всё нормально будет у тебя? — шепчет. — Не парься, Юль— отвечаю. Словно бы не в него, а в саму ночь. И тут рядом звучит голос Лёхи. Твёрдо. Без прикрас. — Нормально всё будет. Всё будет у него нормально. Он не шутит. Это звучит как присяга. Как обещание. — Если вдруг не нормально — исправим.