Грибной дождь

Андрей Штольц был необычным человеком. Это замечал любой, кто когда-либо встречал его по работе или на званном вечере. Встретить его вне этих мест возможно было лишь на секунду, краем глаза и то, скорей всего это был бы не он, а кто-то немного похожий на него. Существовать в местах бытовых и чересчур праздных для него не представлялось возможным, настолько необычным человеком он был. Андрей Штольц был наполовину немцем, что конечно не делало его человеком меньшим, но создавало некие вопросы. Вопросы эти все замыкались на том, стоит ли доверять полунемцу человеку обычному (то есть русскому) или проще найти кого-то надёжней и приятней? Консенсуса по этому вопросу не существовало. Кого-то привлекала эта "зарубежность", как привлекают людей истории из дальних стран, кому-то она была противна, как противна бывает речь моряка, повидавшего слишком много чужого. Немецкость Андрея Штольца проявлялась лишь наполовину, потому что немцем он был лишь по отцу, а вырос в России, что совсем не дало раскрыться полностью его немецкому потенциалу. Он едва ли в половину так громко говорил и редко ругался в клочья, предпочитая натянутые, но всё же дипломатичные диалоги. Андрей Штольц едва ли выпивал, не был же он замечен и в дружеских компаниях. Говорил он свободно на русском и на немецком без акцента, но почему-то любой человек поговорив с ним даже несколько минут был готов сделать неутешительный вывод: не наш. Русские замечали излишнюю строгость и ровность голоса, лишённого каких-либо эмоций. Приезжие немцы ставили один диагноз: русская тоска. Никто так и не смог объяснить Андрею Штольцу, что было не так в том, как он говорил. Он же прекратил задаваться этим вопросом после какого-то времени. По юности лет Андрей Штольц ужасно хотел уехать на родину отца, в Саксонию. Это место виделось ему настоящим спасением, своеобразным пристанищем. Он наивно полагал, что непринятие его обществом останется в России в минуту как он сможет переступить границу. Что там, где-то за рубежом существует место, где он не будет ни секунды выделяться среди обычных нормальных людей. Андрей Штольц послушно отучился в университете в Петербурге, вернулся домой, оттуда отец отпустил его на все четыре стороны. Он своими силами легко выслужился до посольской должности, был отправлен в Саксонию. Но в Саксонии он не встретил понимания. Люди там были быстрей, говорили грубее и не щадили "русского" в выражениях. Бюргеры едва ли видели что-то общее между собой и приезжим мальчиком, видя в нём в первую навязчивую типично русскую аристократичность, которая их лишь раздражала. При первой же возможности Андрей Штольц вернулся в Россию — нелюбовь к нему, как к немцу, ему была хотя бы понятна, принять её было проще. Странности Андрея Штольца на этом не заканчивались. В частности, никто точно не мог сказать, где он живёт. Это было бы не так странно, если бы он не жил в Петербурге все последние пять лет своей жизни безвыездно. Друзей он не имел, что впрочем было не очень удивительно, но адреса его кажется не знали ни посыльные, ни повозчики. Андрей Штольц всегда появлялся вовремя там, где его ожидали, так что ни у кого и не была повода задуматься о том, где он был до этого. Андрей Штольц любил музыку, но любил её поверхностно, как любят её люди излишне академические. Когда он её слушал, у него не возникало никаких чувств, переживаний, он не вспоминал далёкий родной дом, ввиду его отсутствия, не представлялась ему никакая милая девушка, ими он также не интересовался. Музыка ему нравилась лишь потому, что музыкант вовремя играл все ноты, а значит делал всё правильно. Сам мужчина играл на пианино, но делал это так сухо и грубо, что никто кроме его самого не мог слушать такую игру. Андрей Штольц любил общество, но любил его также неумело, как и музыку. Он отмечал заслуги коллег, легко выделял лучших исполнителей, деятелей и зачинщиков, без труда мог выбрать наиболее достойного должности. Он уважал людей общительных и компанейских, но всё же избегал их. Разговоры попусту ему казались бесполезными, какие бы причины ему не приводили. На работу он ходил работать, на званные вечера ходил ввиду дворянского чина. Если люди к нему и тянулись, то он сам их отталкивал своей без тусклостью. Он знал много, но говорить об этом с ним не представлялось возможным: он не имел особых мнений, да и их защищать не видел большого смысла. Андрей Штольц лишь говорил, что по разговорам не тяготит, хоть сам и не знал правда ли это или нет. Жил он не роскошно — к роскоши он так и не привык, из-за чего продолжать жить старыми привычками. Жил один и, как положено немцу, работников не имел. Был уж слишком самостоятельный для русского дворянина, но этим гордился ввиду своего воспитания. Он редко мечтал, ещё реже вспоминал прошлое. Отрочество своё он не любил, как может не любил свою жизнь и во взрослом возрасте. Не любил просто из привычки, потому что любить было не за что, а любить просто так он не умел. Его взросление было серым комком посланий отца, разговоров за спиной и вечного голода. Тогда он ещё грезил изредка мечтами о милой Саксонии, веря в существование солнечных гор и живущих там неприглядных людей, похожих на него самого. Он минутно иногда вспоминал своё детство. Но не всё, потому что детство его не сильно отличалось отрочества, большую же часть он просто не помнил. Вспоминался ему со странными для него слезами на глазах лишь первый год учёбы в отцовском пансионе. Тогда ещё маленький восьмилетний Андрюша, Андреем его никто кроме отца не называл, Штольц ходил с барчонком каждую неделю гулять на речку. Имя барчонка Андрей Штольц не мог никак вспомнить, может это не давало покоя ему. Это было какое-то лёгкое, совсем простое, почти даже не дворянское имя... Между ними не было ни малейшей заминки: барчонок не замечал в Андрюше ни одного недостатка. Не обращал внимания он ни на отсутствие дворянского чина, ни на немецкую сухость мальчика. Барчонок был совсем изнежен жизнью. Это замечал любой, увидевший его впервые. Мать Андрюши видела в нём милого дворянского мальчика: нежного и чувственного. Такого, каким она когда-то хотела видеть своего сына. Старший Штольц видел же в нём распутную слабость, доступную лишь людям излишне привилегированным. Сам Андрюша же видел в нём идеал человека. Человека принимающего его без оговорок и отступов. Мальчик не отходил от этого барчонка ни на минуты во время учёбы, едва ли отпускал его и после пансиона. Андрюша, не задумываясь, рвался помогать барчонку со всеми-всеми уроками, только чтобы он продолжал приходить. Барчонок тот утонул в реке. Тонкий февральский лед треснул посреди реки совершенно случайно. Андрюша тогда был рядом, но к своему ужасу не смог совершенно ничего сделать. Плавать из них двоих умел только он, но и сам лишь наглотался ледяной воды, пытаясь хоть что-то сделать. Холод сковывал, страх делал все движения истеричнее, бесмысленее. Андрюша выбрался обратно на снег через пару минут насквозь мокрый, с огненными слезами на глазах и сорванным голосом. Один. Он так об этом никому и не сказал. Все жители деревни ещё долго искали барчонка, всё поглядывая подозрительно на мальчика немца, смотрящего на них злыми глазами. Старший Штольц может и предположил что-то своё, увидев сына со стекающей по волосам воде в февраль, но вслух так ничего и не сказал. Все решили, что унесли барчонка лебеди, но Андрюша всё равно ещё долго мучался с кошмарами. Андрей Штольц едва ли о чём-то сожалел. Прошлое, по его мнению, должно было оставаться в прошлом, ведь изменить его было невозможно. Но эта маленькая часть его прошлого никогда не отпускала его. Будто бы он спрятал последнюю частичку своей человечности там, в февральском дне наполненным ужасом, страхом и виной. С тем барским мальчиком, равных которому он так никого и не нашёл.