Грибной дождь

Отдыхать летом в семье Штольцев не было принято. Лето — это время работы сельской, если её не было, полагалось найти себе дело по душе быстрее, чем его нашёл его тебе кто-то ещё. Работа в сознании Ивана Штольца была залогом развития ума и характера, а её отсутствие — очевидным проявлением лени и слабости души. Летом Андрей старался домой в принципе не возвращаться — он пропадал из дома на несколько дней подряд, ночевал на сеновалах и на пышущих силой лугах. Он дышал полной грудью, с утра до ночи носившись среди деревьев и кустов без малейшей цели и причины. Его переполняла буря, усмирить которую у него никак не получалось. Ему всё хотелось как-то по особенному применить себя, но все действия выходили как-то слишком размашистыми и резкими. Андрей бегал ото всех обязанностей и наказаний, за что потом получал вдвойне. Упёртости в нём было не меньше, чем в отце, так что ругались они в клочья. Удержать его на месте нельзя было никакими просьбами, наказаниями или причитаниями. Юношеский жар требовал бесконечного движения и переворотов. Если он и попадал домой надолго, подчинившись какому-то внутреннему рвению послушания, отец быстро находил ему применение и выгонял в город на дела, закупки, какие-то мелкие поручения. Андрей делал всё быстро и ничего не забывал, а в городе все уже его знали как сына управляющего. Зима была другой порой. Зима погружала Обломовку в крепкий сон, накрыв тяжёлым снежным одеялом. Обломовцы лишь принимали это как данность, подчиняясь законам мира. Они находили в этом заслуженный покой земли, ещё одну причину лишний раз не выходить из дома, проводя дня в лёгкой дрёме. Верхелёво под январь заметало так сильно, что даже Иван Штольц был вынужден признать своё поражение: выезжать из села больше было нельзя, а значит всё время приходилось проводить дома. Морозы стояли сильные, а делать было откровенно нечего. Андрей пытался ещё изредка сбегать на воздух, но снег стоял колено, а всюду был совершенно одинаковый белый пейзжаж, который быстро наскучивал мальчику. Так и получалось, что все уроки Андрей сдавал ещё ранним утром, оставшийся день ему оставалось бесцельно бродить по промёрзшему дому графа. Он пытался всё себя чем-то занять, но ничего хоть сколько-то интересного под руку не попадалось. На старых отцовских лыжах он доходил по мягким сугробам до Обломовки. Он каждый набирал полные сапоги снега, но улыбался так широко, что совсем этого не замечал. Илья каждый раз встречал его с распростёртыми объятиями, после чего они залезали на полати под самым потолком избы и часами наблюдали тем, чем занимаются полудремлющие крепостные. Никто в Обломовском доме не говорил в полный голос, лишь изредка из какого-то угла доносился еле слышимый шёпот, прерываемый треском сухих дров. В печь подкидывали еловые ветки, чтобы по избе разносился совсем тёплый и немного рождественский аромат смолы. Окна покрывались морозными узорами из мудрённых сказок — случайно подышишь на них и вот уже видна чёрная бездна за окном... Нянька Илюши уже дремала, ведь вечер в зимние дни подступал очень рано. Женщины мирно пряли под еле тлевшей лучиной, напевая себе под нос незатейливые мотивы. Андрей на секунду замирал, не смея шелохнуться и прервать такой чудной момент. Он всё ещё слабо улыбался над какой-то так и несказанной шуткой, замечая как играют мелкие огоньки свечей в глазах Ильи. Андрей мог до ночи пропадать в Обломовке. Никому и дела не было до его пропаж, настолько будничными они были. Зимой его присутствия обломовцы почти не замечали, настолько у них слипались глаза, так что он даже чувствовал себя неприглашённым гостем, а не странным интервенцем, на которого в дни летние было принято слегка недовольно коситься. Возвращался домой он под самую ночь, когда на небе распускались яркие звёзды. Илья ещё пытался убедить его остаться ещё на час, но Андрей был непреклонен. Может ему тоже хотелось удержать ещё пару сказочных моментов абсолютного спокойствия, но что-то внутри каждый раз тянуло его домой. Льдинки под ногами звонко хрустели под лунным светом. Они с Ильёй уже сотню раз попрощались, но Андрей не мог никак найти в себе силы действительно разойтись. До дома он дошёл только через час, не из-за долгой дороги, а из-за странной лёгкости на душе. Андрей еле слышно прошёл до своей комнаты, его выдал лишь резкий скрип тяжёлой двери, которую он быстро закрыл за собой. Под тяжёлым одеялом ему было ещё холодно, но мальчик всё пытался успокоить своё дыхание. После таких вечеров ему всегда снились какие-то полуразмытые сны, а просыпался он невыспавшимся, сколько бы в ту ночь не проспал. Илья тоже иногда приходил в Верхелёво к удивлению родителей Андрея. Им сложно было представить, что изнеженный барчонок по доброй воли тащился через сугробы и заснеженные дороги добрые полчаса. Обломова порой и в тёплую весеннюю погоду было сложно заставить явиться на учёбу, а в те дни он почти без жалоб явиляся на порог как ни в чём не бывало. Иван Штольц лишь фыркал и говорил что-то про новое поколение и русские веяния, за что получал строгий взгляд жены. Она сама никак не комментировала появление мальчика, но была этому скорей рада: Илюша ей был по душе, как и все дворянские дети. В графском имении никогда не царила сонливость — её как паутину было принято вычищать до последней пылинки. Сам дом никогда не протапливался полностью, так что даже внутри было прохладно и гулял морозный ветер. Илья то и дело кутался в свой полушубок, делая вид, что не промерзает до костей, ведь не хотел показаться слишком избалованным. Андрей же и не замечал холода, время от времени даже скидывая надоевшую фуфайку. Он в своих резких порывах читал по памяти Вальтера и Гёте, забравшись на стул. Илья смеялся с него в полный голос, когда они играли по ролям глупые водевили, а Андрей опять будто бы специально сильно переигрывал. Отправлял домой барчонка старший Штольц каждый ещё перед сумерками с Андреем, ведь "не собирался дворянских детей искать по сугробам в ночи". Вдвоём те добрались до Обломовки без больших происшествий, несмотря на ахи няньки, от которой Илюша перед этим успел сбежать. Январь проходил мимо, к февралю сугробы начинали медленно таять, а с этим своеобразная свобода Андрея и заканчивалась. Отец снова отправлял его в город на лошади, игнорируя все протесты матери. Начинались новые заботы и задачи, ведь надо было готовиться к весне и лету. Иней, покрывающий умы, таял, давая свободу новой мысли и движению.