Грибной дождь

Солнце уже начало медленно уходить за горизонт. Стояла привычная для загородного лета тишина. В тишине этой не было ничего городского или хоть немного спокойного: стрекот кузнечиков резал гудящий от травянистых запахов воздух, прерываясь лишь на редкие секунды шелеста деревьев. Андрей и Илья всё шли по широкому полю, пытаясь добраться до "того берега реки" до ночи. Конечно это была идея Андрея, ведь только его идеи могли звучать как лёгкая дорога в несколько верст, а на деле каждый раз оказываться запутанным путешествиям через ручьи и обочины. Сейчас он шёл впереди с прутом в руках, то и дело сбивая высокие заросли крапивы на своём пути, и уверенно делал вид, будто знал путь. Признать своеобразное поражение в таком деле ему было неловко, да и его самомнение и без любых признаний страдало от таких плутаний. Илья пытался всё поспевать за ним, то и дело отвлекаясь на секундное удивление от пробежавшей мимо мышки полёвки или прочей полевой живности. Он уже хотел сдаться со всем этим походом, но ему ужасно не хотелось показаться слишком изнеженным. Так что ему оставалось довериться тому, что когда Андрей говорил, что осталось идти совсем немного, он не преуменьшал. Что он скорей всего делал, судя по тому как они до сих пор шли. Оставалось лишь молить судьбу, что преуменьшение это не было слишком уж сильным. Они вышли на берег только когда начали подступать сумерки. Небо уже потеряло свои малиновые краски, оставив место только какой-то ужасно пустой синеве. Синева эта отражалась в тихой реке, не разливающейся даже в половодье. Юноши с облегчением упали на заросший мхом берег. По-хорошему уже надо было идти обратно домой, пока совсем не стемнело, но им обоим не хотелось двигаться с места. Будто бы нужно было о чём-то говорить, но не малейшего повода к разговору не находилось. Молчание было вполне органичным, будто бы даже правильным. Между ними никогда раньше не было недомолвок — может из-за этого тишина не казалась чем-то плохим. Андрей сломал ветвь камыша, он сидел и выщипывал пух, в каких-то бесполезных попытках себя занять. Он всё не мог объяснить странную тревогу на душе, не унимающуюся последние несколько недель. Сама тревога не так беспокоила его как её интенсивность — в попытке держать все свои эмоции при себе, Андрей совершенно проигрывал этому резкому переживанию. — А ты опять уезжаешь? — Илья смотрел куда-то в даль. — Почему это уезжаю? Не планировал. Сам Андрей не был бы против уехать. Может в замшевых перчатках и поручениях отца, смешанных с пылью и грязью города, и был ответ на эти эмоции. Недостаток работы. — Ты всегда серьёзный становишься, когда уезжаешь... — Не уезжаю, — он мотнул головой. — Просто думаю. Илья не стал уточнять. Речная вода слабо билась о илистый берег. Она была совсем прозрачной, а на мелководье изредка можно было заметить мелких рыбок, выплывающих будто бы по ошибке. — Ты бы к учёбе серьёзней относился... — Андрей вдруг буркнул. — А то совсем обленился в последнее время. Илья моргнул. — Что? — Говорю, что если будешь так учиться и дальше, то навсегда здесь останешься. Я тебя в последний раз в Верхелёве видел две недели назад... — Извини, — Илья смутился. — Ну вот не получается просто в такую погоду как-то собраться... — Сегодня смог почему-то пойти гулять. Если бы ты прикладывал такие же усилия... Он бросил мысль на полуслове и раздражённо выкинул надоевший ему камыш. В его словах чувствовалось какое-то обвинение, но оно было совсем будто бы несвоевременно. — Ну не начинай. Не прямо сейчас же мне идти учиться... — Илья слабо улыбнулся. — Да хоть сейчас! — Андрей вскочил с места. — Ещё же не поздно начать, Илья, встань просто и- — Начать что? — он переспросил спокойно. — Андрей, я ничего и не планировал начать. Штольц не знал что и ответить. С одной стороной ему хотелось встряхнуть Илью, выругаться на него для надёжности, чтобы он хоть что-то сделал. Чтобы как-то смог убедить, что с ним всё нормально. Что он не оставит Андрея спустя пару лет, что не останется в Обломовке по привычке и обычаю. Он просто сел обратно, ловя на себе непонимающий взгляд Ильи. — Извини, — он выдохнул. — Сам не знаю, что на меня находит в последнее время. Они опять замолчали, думая о чём-то своём. Это "своё" было слишком взрослые мысли о будущем. Мысли были тусклее, чем детские мечтания, приземлённей юношеских планов. "Своё" у них обоих было слишком разное, как бывает у людей из разных мест жизни, из разных семей и классов. "Своё", которое вдруг замечается после многих лет дружбы двух очень и очень разных людей. На "своё" будто бы надо было обратить внимание, сказать хоть слово, но оба юноши молчали. В какой-то степени Андрей ещё надеялся, что Илья пойдёт учиться с таким же как и у него желанием, даже если его никогда не разъедало желание доказать всем, что он лучше, умнее, сильнее. Что он достоен, достоен, достоен. Что Илья даст ему лёгкую отсрочку на то, чтобы Андрей наконец стал на один уровень с ним, а потом они вместе, как ни в чём ни бывало, смогут пойти по жизни дальше вместе. А Илье хотелось остановиться, или хотя бы замедлиться в половину. Андрей тянул его куда-то дальше с полной уверенностью в каждом действии, не терпя никаких вопросом и отлагательств. Держаться его темпа было ужасно сложно, а догнать было нереально. А между тем с каждым днём Илья видел, что бездна между ними разверзается всё сильнее и сильнее. — Ты уедешь обратно в Германию? — Завтра точно нет, — Андрей фыркнул с лёгкой усмешкой. — Мать не отпустит, я так и не сдал её комедию. Илья закатил глаза, но не отстал: — А вообще? Ты же сейчас учиться хочешь в Петербурге. А потом? Мне сложно представить, что ты остановишься там, — он наклонил голову. — Может и уеду... — он отвёл глаза. — Какое-то время ещё останусь. Хочу выслужиться. — А потом? — А потом меня больше не будет ничего тут держать. Поеду, если там будет лучше. И если ты тоже поедешь, хотелось ему сказать. Но Андрей знал, что никуда Илья не поедет. Даже если соберётся, если очень захочет. Без дополнительного импульса Илья никуда не поедет. Дальше Петербурга отвезти Обломова будет невозможно, как бы Андрей ни пытался убедить себя в обратном. — Я буду возвращаться к тебе в любом случае, — он через силу улыбнулся. — Даже если уеду в Германию. Илья улыбнулся. Нет, ему хотелось зачем-то плакать. Не от горя или боли, просто от того что в нём были эмоции такие сильные, что у него не получалось сдерживать их внутри. Илья терпеть не мог эту странную бездну между ними, но с ней уже совершенно ничего нельзя было сделать.