Притворство

Девять месяцев назад — Мистер Реддл, можете сказать, где вы были в прошлую пятницу? Том сидел идеально выпрямленный на жёстком пластиковом стуле и смотрел инспектору прямо в светло-голубые глаза. — Я уже сказал вам. Я был дома. Мой персонал это подтвердит. Громкий стук в дверь заставил второго детектива — мужчину с чёрными волосами до плеч — открыть её. В проёме появился усталый Эйвери. Ну наконец-то. Эйвери вошёл, расстегнул пиджак и сел рядом с Томом. — Господа, вы вообще знаете, что сейчас три утра? Это не могло подождать хотя бы пару часов? — Новые улики сделали вашего клиента подозреваемым в убийстве Хепзибы Смит, — сказал инспектор, глядя на Эйвери поверх оправы своих черепаховых очков. Эйвери взглянул на Тома, тот едва заметно кивнул, прежде чем снова уставиться на детективов. — Ладно, давайте покончим с этим, — сказал Эйвери с тяжёлым вздохом. — Я перезапущу запись теперь, когда вы здесь, мистер Эйвери. Человек нажал несколько кнопок на устройстве. — Говорит главный инспектор Альбус Дамблдор. Сегодня 18 июля 2024 года, время — 3:13. Мы находимся в допросной комнате номер семь полицейского участка Кингс-Кросс. Также присутствуют сержант-детектив Северус Снейп, подозреваемый Том Реддл и его адвокат мистер Эдмунд Эйвери. Мистер Реддл, назовите ваше полное имя для записи. — Том Марволо Реддл. — Вы здесь, так как явились по повестке. Вам напомнили о ваших правах согласно Закону о полиции и доказательствах 1984 года. Вы понимаете ваши права так, как они были вам объяснены? — Да, — спокойно ответил Том. — Свидетели утверждают, что вечером в среду, 19 июня 2024 года, мистер Реддл вступил в конфликт с мисс Смит. Детективы уставились на Эйвери и Тома, ожидая подтверждения или опровержения. Эйвери раздражённо покачал головой: — Продолжайте... — Это было так? — спросил Дамблдор. — Да, — ответил Том. — Можете рассказать подробнее? Но прежде чем Том открыл рот, Эйвери вмешался: — Значит, только потому что у него произошла незначительная перепалка с жертвой месяц назад, вы держите его как подозреваемого? Это же абсурд — Том поднял руку, всё ещё совершенно спокоен. — Всё нормально, Эйвери. Я объясню. — Он слегка отклонился назад, но спину держал идеально прямо. — Я коллекционер. Таким я был большую часть жизни. В юности у меня не было ничего. Потом, примерно в шестнадцать лет, я получил огромное наследство. Среди прочего — особняк, полный антиквариата и произведений искусства всех эпох. Я горжусь всеми своими вещами. В ту ночь, когда мисс Смит соизволила посетить один из моих приёмов, на ней был медальон, который принадлежал известному моему предку. — Видите ли, этот медальон был украден у моей матери. Увидеть его на виду, как простую безделушку, было... — он запнулся, едва не выругавшись. — ...неприятно. Признаю, это могло подтолкнуть меня сказать вещи, которых я не имел в виду. Но это всё, что было — лишь обмен словами. — У нас есть свидетели, которые цитируют ваши слова: «Я достану этот медальон так или иначе, даже если придётся содрать его с твоей толстой шеи». Вы угрожали ей, — сказал другой детектив, Снейп, который до этого молчал. — Простите, детектив. Я не помню, что именно сказал. Знаю лишь, что был взбешён тогда, так что эти слова могли или не могли сорваться у меня с языка. — Вы когда-либо были склонны к насилию, мистер Риддл? — спросил Дамблдор. Вот он и начал. — Мы оба знаем, что вы и так знаете ответ, — Том уставился прямо в эти чертовы сверкающие глаза. — Потешьте моё любопытство, — сказал Дамблдор. Эйвери вмешался: — Что это ещё за вопрос такой? — На мой взгляд, вполне прямой, мистер Эйвери, — резко отозвался Дамблдор. — Полагаю, вы имеете в виду моё пребывание в колонии для несовершеннолетних? — спокойно спросил Том. Инспектор кивнул, и Том продолжил: — Очевидно, я тогда был ребёнком, лет одиннадцать... Мы с парой других сирот исследовали пещеру во время единственной ежегодной вылазки из приюта. К несчастью, волна затопила вход, а те двое не умели плавать. Матрона, державшая на меня зуб — по какой причине, не знаю, — обвинила меня. Уверен, она делала это лишь затем, чтобы финансирование приюта не прекратилось из-за её халатности. Она была убедительна. Так я и оказался в колонии на два года. — Одним из условий вашего освобождения было прохождение психологической оценки. Вы её прошли? — спросил Снейп. — Мне тогда было тринадцать, сержант. Сирота, которого вернули туда, где меня ненавидели. Им было глубоко наплевать на моё психическое состояние. Да и миссис Вул, скорее всего, только и мечтала, чтобы я дал ей ещё один повод отправить меня подальше навсегда. — С тех пор вы сильно изменились, — заметил Дамблдор так, словно говорил о чём-то обыденном. — Ах, значит, вы меня всё же помните, — сказал Том, слегка склонив голову и одарив его искренней улыбкой. — Я помню большинство трудных мальчиков. Особенно тех, кто был выдающимся. — Я польщён, инспектор. — А что насчёт того времени, когда вы получили наследство двумя годами позже? Тогда-то у вас уже были средства? — спросил Снейп. Том повернулся к невозмутимому мужчине и ответил: — Мне было шестнадцать, и у меня внезапно появилось абсурдное количество денег. Простите, если первым делом я не подумал о психиатрической экспертизе за преступление, которого я не совершал. — На этом всё? — резко перебил Эйвери. — Эти вопросы ни к чему не ведут, если только вы не собрались писать биографию моего клиента. Кроме того, разве вы не задержали подозреваемого? — Мы не можем разглашать эту информацию, — ответил Дамблдор. — Вы арестовываете моего клиента? — Нет. — Тогда на этом всё, — Эйвери поднялся, пиджак уже был аккуратно застёгнут. Том тоже встал и слегка склонил голову: — Господа. Дорогу обратно в поместье Эйвери и Том провели в молчании. Когда они добрались, снаружи всё ещё было темно, а внутри — ещё темнее. Том прошёл в свой личный кабинет и налил себе выпить. — Том, сейчас четыре утра. Зачем тебе пить? И можно свет включить — чёрт! — заорал Эйвери, когда включённый свет осветил мужчину, сидящего в кресле посреди комнаты. — Эйвери, ты совсем не замечаешь, что вокруг происходит. Неудивительно, что ты хреновый адвокат, — протянул Долохов. — И что это за связь с адвокатурой? Отвали, Долохов. Что ты тут делаешь, сидишь в темноте, как какой-то русский бабай? — Я позвал его ещё до того, как они меня забрали, — сказал Том и отпил из бокала виски, ощущая, как крепкий алкоголь обжигает и глушит горло. — В чём была проблема? — спросил Долохов лениво. — Проблемы не было, — ответил Том. — Вернее, у них ничего не было. — Вот и прекрасно, — мурлыкнул Долохов. — Я не зря целую неделю развлекал ту горничную, лишь бы она не передумала со своим признанием. — Я так и не понял, зачем их вообще понесло за тобой, если у них уже есть признание этой девки, — сказал Эйвери. — А что звучит лучше? — Том подошёл к недавно установленной стеклянной витрине и уставился на неё. — Бедная горничная мстит своей ужасной хозяйке или миллиардер отравляет наследницу Смитов из-за какого-то медальона? — Он перевёл взгляд на них. — К тому же, главный инспектор давно взял меня на заметку. Он был смотрителем в том самом учреждении, где я сидел мальчишкой. — Ну… у него нюх на правду. Ты хоть медальон-то забрал? — спросил Эйвери, потирая переносицу. — Забрал… и кубок, из которого я её отравил, — сказал Том, глядя на витрину. Золотой кубок и медальон поблёскивали в стеклянном свете. Он повернулся к мужчинам. — Те предметы, что сейчас хранятся как улики, — реплики. Люди вроде них всё равно не заметят разницы. — И ты не думаешь, что кто-то начнёт задавать вопросы, когда ты выставишь их на каком-нибудь приёме? — Нисколько. Они останутся здесь, в моей личной коллекции. — Ну что, джентльмены, если я больше не нужен, пойду, — протянул Долохов, поднимаясь. — Я оставил в своей постели прелестную дамочку… насквозь мокрую. — Мокрую в смысле… от страсти или как место преступления? — спросил Эйвери. — Тебе бы хотелось знать, — Долохов хмыкнул, проходя мимо Эйвери и шлёпнув того по щеке лёгким хлопком, на что тот сразу отмахнулся. Он дождался, пока за ним захлопнется дверь особняка, и тогда снова заговорил Эйвери. — Зачем ты держишь этого типа возле себя? Он жуткий. И мне не нравится, как он на меня смотрит. Том рассмеялся и сел напротив Эйвери. — Долохов — старый друг. Мы познакомились ещё в том учреждении. А с теми… делами, которыми я занимаюсь, Долохов — лучшее подспорье, чтобы… уладить ситуацию. Знаешь, если ты вдруг начнёшь выделываться, он с радостью поможет и тебе. — В отличие от вас двоих, мне не нужно кровь проливать, чтобы получить удовольствие. Так что спасибо, но нет. — Я не ради удовольствия это делаю. Я просто не люблю, когда трогают мои вещи. — По-моему, это ничуть не лучше. Даже хуже. Это мышление ребёнка. — Том уставился на Эйвери так пристально, что тот дёрнулся и поспешил сменить тему. — Думаю, нам всё же стоит сделать тебе психологическую экспертизу. Том лишь пожал плечами.

***

Месяц спустя Том сидел в приёмной маленького психиатрического кабинета в Хэмпстеде. — Мистер Реддл, проходите, пожалуйста. — Том последовал за мужчиной в кабинет. Тот выглядел по-домашнему — будто это была обычная гостиная, где ты беседуешь с другом. Том сел на диван, а мужчина устроился в кресле напротив. — Меня зовут Ричард Грейнджер. Можете звать меня Ричардом, если хотите. Я понимаю, что первые сеансы могут быть неловкими, так что не чувствуйте давления сразу раскрывать все свои тайны. Мистер Эйвери попросил не только провести оценку, но и поставить диагноз. Оценка займёт всего несколько сеансов, а вот диагностика потребует нескольких месяцев. Вас это устраивает? — Вполне, — ответил Том. — Если в какой-то момент вы почувствуете себя некомфортно со мной, мы всегда можем остановиться, и я порекомендую вам коллегу. Ну а теперь, когда это уладили, давайте начнём. Обычно я рассказываю немного о себе — так вам будет проще открыться. Том кивнул, мысленно злясь на Эйвери за то, что тот не выбрал женщину. Его отговорка была в том, что нельзя допустить, чтобы Том переспал с психотерапевтом и открыл ещё одну головную боль. Может, он был прав, но теперь Том был вынужден месяцами болтать с этим болваном. Во время сеансов мужчина рассказывал о своей семье и слишком много о дочери. О том, какая она умная, как быстро читает, и даже о личном — о том, что она тонула, когда была ребёнком. — Это случилось, когда ей было тринадцать, в бассейне у соседей. Когда кто-то заметил и вытащил её, она уже не дышала. Технически она была мертва пару минут, пока её не реанимировал отец соседа, у которого, к счастью, было медицинское образование. Она сейчас, уже взрослая, не любит об этом говорить, но тогда, после случая, часто просыпалась в криках, говорила, что не может дышать. Джин или я должны были успокаивать её, чтобы она могла снова уснуть. После шестнадцати приступы прошли, чему мы были очень рады. На лице Ричарда впервые появилась трещина в привычной спокойной маске. Значит, у доктора есть эмоции. Это хорошо знать. Его вечно ровное лицо Том уже успел возненавидеть. И, пожалуй, из-за этой щели Том поделился историей про пещеру. Своей версией, разумеется. Ричард дал ему понять, где его слабое место — его дочь. Если во время диагностики что-то пойдёт не так, Том знал, кого именно использовать, чтобы склонить доброго доктора дать ему то, что ему нужно. Январь Оказалось, что в мире всё ещё есть хорошие люди — и Ричард Грейнджер был одним из них. Сеансы шли прекрасно, и Том ловко вписался в семью Грейнджеров. С дочерью он ещё не встречался, но это скоро должно было измениться. — Горнолыжный курорт? Зачем ты повёзешь их туда? — спросил Эйвери, вечный пессимист. — Потому что Ричард обожает кататься на лыжах. Думаю, это сэкономит нам месяцы по диагнозу. Его дочь — всё для него. Если я смогу её обаять, он подпишет мне справку тут же. — Сколько дочери лет? — Какая разница? — Сколько? — Двадцать четыре. — Том. — Что? — Не трахай дочку своего психотерапевта. — Я и не собираюсь. Я её даже не видел. — А если она красивая? Том рассмеялся: — Я могу привести в этот особняк самую красивую женщину, какую ты только видел, меньше чем за десять минут — и она будет стоять на коленях и умолять. Мне не нужно трахаться от безысходности. Эйвери хмыкнул. — Её зовут Гермиона, верно? Том замер. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты постоянно о ней говоришь. — Это только потому, что Ричард всё время о ней говорит. Может, я просто любопытен. К тому же, она, скорее всего, избалованная девчонка. — Просто смотри, чтобы ты к ней близко не подходил, избалованная она или нет. Нам не нужны новые проблемы. Эти ублюдки всё ещё копаются у нас под ногтями, даже несмотря на трюк Долохова с признанием горничной. Дамблдор только и ждёт момента, чтобы увидеть, как ты оступишься. — Всё будет нормально. Я могу держать себя в руках. Я не стану трахать девчонку. Ричард подпишет этот твой клочок бумаги, из-за которого ты ночами не спишь, и с Грейнджерами будет покончено.

***

Последний день поездки на курорт. — Алло? — ответил Эйвери сонным голосом. — Том? Сейчас час ночи. — Гипотетически… — Том расстегнул рубашку, кожа у него была раскрасневшаяся. — Если я трахну Гермиону… Какие будут последствия? Эйвери застонал. — Честно? Я бы предпочёл, чтобы ты сейчас позвонил с очередным «я только что кого-то убил». — Я ещё этого не сделал. — Если ты тронешь эту девчонку — всё, что ты делал ради этой чёртовой психологической справки, полетит к чертям. Это именно та трещина в нашей защите, которая Дамблдору нужна, чтобы нас похоронить. Это основа, чёрт возьми! Нам нужна подпись Грейнджера под этим психиатрическим заключением, чтобы тебя очистить! — Эйвери, говори потише. Час ночи. И ладно. Я не буду — Стук в дверь, который не прекращался, прервал его. — Том? — Эйвери… Знай, что я пытался… Я ушёл с самым твёрдым стояком в своей жизни… так что за это меня хотя бы стоит наградить. — Реддл, клянусь, если ты — Том сбросил звонок и пошёл открывать дверь; как только он это сделал, мстительная дьяволица подтолкнула его сделать то, что он клялся не делать.