Психушка² 2

      Тихонько приоткрыв дверь, я проскользнула в квартиру, надеясь, что Агата уже спит. Наивная. В гостиной горел торшер, отбрасывая причудливые тени на стены. Агата сидела в кресле, обхватив себя руками, и смотрела в никуда. Взгляд ее был тяжелым, а в голосе, когда она заговорила, звучала едва сдерживаемая злость:       — Ну как, накаталась?       Я замерла в дверях, удивленно вскинув брови. Скинула кеды и поставила их в шкаф.       — Ты о чем? — спросила я, стараясь сохранить спокойствие.       — Не прикидывайся, — процедила Агата сквозь зубы. — Я видела, как тебя Эльвира подвезла.       — Агата, ну что ты начинаешь? Мы только недавно закончили с чертежами, она предложила подвезти, я согласилась. Что тут такого? — попыталась я оправдаться, прекрасно понимая, что мои слова звучат неубедительно даже для меня самой.       Агата резко встала с кресла, в ее глазах плескалась ярость.       — Ах, чертежи! Видимо, хорошо ты ей там чертежи между ног начертила, что она аж ночью поперлась тебя провожать! Решила вспомнить прошлое, да? Как мы с тобой в больнице кувыркались? Только теперь у тебя Эльвира вместо меня.       Она будто проецировала начало наших отношений, нашу безумную страсть, которая вспыхнула внезапно и поглотила нас обеих. Только в отличие от Эльвиры, Агата тогда сразу перешла в наступление и, можно сказать, трахала меня во всех возможных помещениях больницы.       Я вздохнула, понимая, что сейчас каждое мое слово будет восприниматься в штыки.       — Агата, послушай, между мной и Эльвирой ничего нет. Это просто работа, понимаешь? Ты ревнуешь на пустом месте. — Я подошла к ней, пытаясь обнять, но она отшатнулась. — Пожалуйста, не делай так. Ты мне дорога.       Она будто не слышала моих слов. В ее взгляде читалось разочарование и недоверие. С ненавистью посмотрев на меня, Агата развернулась и, не сказав больше ни слова, хлопнула дверью спальни так, что со стен едва не посыпалась штукатурка. Это означало только одно: сегодня я сплю в гостиной. И, судя по всему, ночь будет долгой.       Я проснулась с тяжелой головой и чувством вины, хотя вины как таковой за собой не чувствовала. Лучи солнца настойчиво пробивались сквозь щели в шторах, напоминая о начале нового дня. Я встала, стараясь не шуметь, и направилась на кухню. В голове зрел план: приготовить Агате завтрак, ее любимые сырники с клубничным джемом, и попытаться загладить вчерашний вечер. Пусть и необоснованно, но я чувствовала ответственность за ее душевное состояние.       На кухне было тихо и пустынно. Я принялась за готовку, стараясь сосредоточиться на процессе. Разбила яйца, добавила творог, муку, сахар. Аромат жареных сырников медленно распространялся по квартире, создавая уютную и домашнюю атмосферу. Я надеялась, что этот запах сможет растопить лед в сердце Агаты.       Закончив с завтраком, я аккуратно разложила сырники по тарелкам, добавила ложку джема и приготовила две чашки кофе. В этот момент на кухню вошла Агата. Она была одета в строгий деловой костюм, на лице – маска непроницаемости. Она окинула меня холодным, снисходительным взглядом, словно я была провинившимся ребенком. Затем, демонстративно отвернувшись, налила себе кофе в бумажный стаканчик и двинулась к выходу из прихожей.       — Агата, подожди! — крикнула я, бросая полотенце на стол. — Я быстро.       Она замерла в дверях, не оборачиваясь.       — Позвони Ахметшиной, думаю, она с радостью тебя подбросит, тем более ей по пути, — бросила она через плечо и вышла, громко хлопнув входной дверью.       Меня словно окатили ледяной водой. Я с силой оттолкнула от себя стул, на котором до этого сидела, словно он был причиной всех моих бед. Сырники, остывающие и нетронутые, выглядели как надгробные плиты на похоронах нашей любви. Внутри все клокотало от злости и обиды. Да кто она вообще такая, чтобы так со мной разговаривать? Сколько можно мучить меня своими подозрениями в неверности, из–за единичной истории с Димой? Один раз оступилась, да, было, но это было во время нашего расставания, когда она сама бросила меня возле бара!       Вызвав такси, я всю дорогу до работы сверлила взглядом проносящиеся за окном пейзажи. В голове роились мысли, как доказать Агате, что я не такая, какой она меня видит. Хотелось кричать, доказывать, но знала, что это бесполезно. Ее ревность стала непробиваемой стеной, через которую не пробиться ни словами, ни поступками. И, честно говоря, меня это выматывало. Я устала быть вечно виноватой, устала оправдываться за то, чего не делала. Неужели наша любовь действительно настолько хрупкая, что не выдержит испытания временем и одним случайным перепихоном?       Зайдя в коридор, я уже собиралась открыть дверь в наш кабинет, как вдруг услышала голос Ахметшиной, доносившийся из слегка приоткрытой двери ее кабинета. Неизменно холодный и властный, он прозвучал как удар хлыста:       — Венера Львовна, прошу, пройдите ко мне в кабинет.       Удивленно вскинув брови, я недоверчиво оглядела коридор, словно выискивая спрятанные камеры видеонаблюдения. Как она узнала, что это именно я? Неужели у нее и вправду есть какой–то особый дар видеть сквозь стены? Пожав плечами, я направилась к ее кабинету, предвкушая очередной разнос или, что еще хуже, нудную лекцию о предстоящих задачах.       Тихо постучав, я приоткрыла дверь и вошла. Ахметшина сидела за своим огромным столом, заваленным бумагами, и смотрела на меня своими пронзительными серыми глазами. Почти как у Агаты, но у Агаты глаза были темнее, насыщеннее, словно свинцовые тучи, а у Ахметшиной светлее, наверное, лучшим описанием цвета ее глаз будет: рассвет трудовых будней, или же утро дождливого понедельника. Я улыбнулась своему же сравнению, а она все так же прожигала меня взглядом.       Эльвира Альбертовна слегка повернулась и, кажется, неловко задела гору папок с документами. Они тут же с грохотом посыпались на пол.       — Ой, какая я неуклюжая, — произнесла она с напускной виноватостью в голосе.       Без задней мысли я опустилась на пол и принялась быстро собирать бумаги. Нужно было как можно скорее закончить с этим и убраться из кабинета. Поднимая папки, я чувствовала на себе пристальный взгляд Ахметшиной, отчего становилось не по себе. Вот, осталась последняя папка, закатившаяся прямо под стол. Чтобы до нее добраться, мне пришлось слегка залезть под столешницу. Когда я начала поднимать взгляд с пола, мои глаза наткнулись на длинные ноги Ахметшиной, и в этот момент она, словно Шэрон Стоун в «Основном инстинкте», перекинула ногу на ногу, и я заметила… на ней нет нижнего белья?!       Я встала так резко, что ударилась головой об стол. Искры посыпались из глаз.       — Простите! Я.., — пробормотала я, хватаясь за ушибленное место.       Эльвира Альбертовна смотрела на меня с нечитаемым выражением лица.       — Все в порядке, Венера Львовна? — С задержкой я утвердительно кивнула. — Тогда присаживайтесь, — произнесла она, указав на стул напротив стола.       Мое сердце колотилось как бешеное, в голове царил полный хаос. Что это было? Провокация? Случайность? Но что–то мне подсказывало, уж слишком много было случайностей с этой дамочкой.       Я села, стараясь не смотреть ей в глаза.       — У меня для вас новое задание, Венера Львовна, — начала Ахметшина, словно ничего не произошло.       Ее голос звучал ровно и профессионально, что я уже начала сомневаться в собственной вменяемости.       — Нам наконец удалось добиться разрешения у министерства культуры на замену деревянных окон на пластиковые в 14 отделении, — объявила Ахметшина, невозмутимо поправляя воротничок блузки. — Я хочу, чтобы вы лично проконтролировали ход работ. Это объект культурного наследия, и важно, чтобы все было сделано в соответствии с требованиями.       Я замялась, неуютно поерзав на стуле. Туберкулезное отделение…звучало, мягко говоря, не очень, особенно учитывая моё везение.       — Эльвира Альбертовна, а это обязательно? Может, кто–то другой сможет этим заняться? — попыталась я съехать с темы, хотя и понимала, что шансов мало.       Ахметшина приподняла бровь, явно не ожидая такого вопроса.       — Венера Львовна, я ценю вашу компетентность и уверена, что вы справитесь. К тому же, не стоит так бояться. Туберкулезом просто так не заразишься, нужно длительное время находиться в тесном контакте с больным. А вы всего лишь будете контролировать рабочих. К тому же, мы обеспечим вас всеми необходимыми средствами защиты: маской, респиратором, перчатками. Главное – следите за соблюдением техники безопасности и все будет хорошо. Понимаете? — В ее голосе звучала сталь, не терпящая возражений.       Я вздохнула, понимая, что сопротивление бесполезно.       — Да, Эльвира Альбертовна, я все понимаю, — тихо ответила я, стараясь скрыть свое разочарование.       Ахметшина удовлетворительно кивнула и протянула мне папку с документами.       — Здесь вся информация о проекте, контакты подрядчиков и требования к работам. Приступать можете незамедлительно. Свободны. — Я взяла папку и поспешила удалиться из кабинета, стараясь как можно быстрее забыть о недавней провокации и предстоящем походе в туберкулезное отделение.       Выйдя из кабинета Ахметшиной, я столкнулась с Сашкой.       — Венерка, ты чего такая кислая? — спросил он шёпотом, заглядывая мне в глаза.       Я лишь махнула рукой и поплелась в наш кабинет. Спустя час, когда я облачилась в выданный мне Ахметшиной комплект защиты для посещения туберкулезного отделения, Сашка присвистнул:       — Венерка, ты что, к ядерке готовишься? Или это новый дресс–код для инженеров?       Я посмотрела на себя в зеркало. Вид был тот еще. Белый одноразовый комбинезон, плотно облегающий фигуру, респиратор на пол–лица, очки, закрывающие глаза, и перчатки до локтя. Пожалуй, я действительно походила на космонавта, готовящегося к выходу в открытый космос. Или на сотрудника лаборатории по изучению особо опасных вирусов.       В этот момент подошли Зайчикова и Лена.       — Ого, Венера, куда это ты собралась? На Марс? — пошутила Надя.       — Прием–прием, Луна, я Земля, как слышно? — добавила Лена, передразнивая голос космонавта.       — Да уж, девочки, не до смеха, — ответила я, закатывая глаза. — Отправляют меня на передовую, в туберкулезное отделение, окна контролировать.       Сашка, все еще не перестававший смеяться, хлопнул меня по плечу.       — Ну ты держись там, Венерка. Главное, не забудь взять с собой дозиметр. И не целуйся с больными! — крикнул он мне вслед, когда я выходила из кабинета.              

***

      Сердце колотилось, как у загнанного кролика, когда я, дрожащей рукой, вставила универсальный ключ в замочную скважину двери 14 отделения. Замок поддался с противным скрипом, и я, словно космонавт, ступила на неизведанную территорию. В нос сразу ударил резкий запах хлорки и лекарств. В этот самый момент из–за угла вынырнула женщина в белом халате, с густо накрашенными красной помадой губами и аккуратным пучком на голове. Увидев меня в полном облачении, она схватилась за сердце и сдавленно выдохнула:       — Матерь божья, нельзя же так людей пугать!       Я, слегка опешив, попыталась извиниться, но тут же ощутила на себе десятки любопытных взглядов. Медсестры и врачи, одетые в обычные халаты, перешептывались, а пациенты, сидящие вдоль стен в серых больничных пижамах, откровенно разглядывали меня. Один из них, с безумным блеском в глазах, покрутил пальцем у виска и прошептал своему соседу:       — Совсем дурная.       Меня охватило неловкое чувство. Казалось, я попала на костюмированную вечеринку, где я, явно, переборщила с образом.       В конце коридора появилась женщина с бейджиком «Заведующая отделением». Она, нахмурившись, приблизилась ко мне.       — Простите, а что вы здесь делаете в таком виде? — спросила она, скептически оглядывая мой экипировочный костюм.       — Эльвира Альбертовна направила меня проследить за заменой окон, — ответила я, чувствуя, как краска заливает мои щеки. — Она сказала, что это объект культурного наследия и все должно быть сделано по стандартам.       Заведующая кивнула, смягчившись в лице.       — Оконщики начали с двенадцатой палаты. Но, знаете, — она запнулась, — у нас здесь отделение закрытой формы туберкулеза. Так что, думаю, вам будет лучше снять костюм. Если, конечно, вам так будет спокойнее, то респиратор можете оставить.       В этот момент один из пациентов, услышав наш разговор, разразился громким, истеричным смехом. Он держался за живот и тыкал пальцем в мою сторону. Я окончательно смутилась и, пробормотав что–то невнятное, поспешила в ближайшую ординаторскую. Там, забившись в угол, я принялась лихорадочно расстегивать неудобный комбинезон, ощущая себя полной идиоткой. Ну кто же знал, что в психиатрической больнице может быть так… безопасно? Выбросив комбинезон в мусорное ведро и оставив лишь респиратор на лице, я вышла из ординаторской, стараясь держаться как можно увереннее. Пациент, что смеялся, посмотрел на меня и тут же потеряв интерес, отправился по своим делам.       Выдохнув, я направилась к двенадцатой палате. Внутри, среди строительного мусора и старых оконных рам, копошились двое рабочих. Едва переступив порог, я уловила легкий, но ощутимый запах перегара.       «Ну конечно,» — закатила я глаза, — «у больницы явно не хватает бюджета на нормальных подрядчиков».       Один из мужчин, с красным лицом и засаленной майке, что–то сосредоточенно пилил, второй, с небритой щетиной и синяками под глазами, неуклюже пытался вытащить старую раму.       За их работой было трудно наблюдать без содрогания. Все двигалось медленно, неловко, с явными перекурами и отвлечениями. Я безуспешно пыталась контролировать процесс, сверяясь с документами и робко указывая на какие–то мелочи, но мои замечания тонули в грохоте инструментов и пьяных разговорах. Через час они объявили перекур, а еще через десять минут тот, что с синяками, мирно посапывал, облокотившись головой о мое плечо.       Я осторожно сняла с плеча голову, встала и отряхнулась.       «Так, пора брать ситуацию в свои руки,» — подумала я, изображая из себя прораба.       — Мужчины, может, хватит отдыхать? Такими темпами вы и за неделю не управитесь!       Рабочий с красным лицом оторвался от своего занятия и посмотрел на меня с хитрецой.       — Михалыч спит, — хмыкнул он, — а это значит, что тебе придется мне помогать.       — А может, будет проще, если мы его разбудим? — робко предложила я, надеясь избежать перспективы пачкать руки.       — Да он столько водки выжрал, что его сейчас и танк не разбудит, — отмахнулся он. — Я еще удивлен, как он столько продержался.       Я вздохнула. Оконщик из меня, конечно, никакой, но деваться было некуда.       — Ладно, — решилась я, — что нужно делать?       В глазах работяги загорелся нездоровый блеск.       — Сначала нужно вынести эту раму, — указал он на тяжелую деревянную конструкцию. — Вдвоем справимся.       Скрепя сердце, я обхватила раму с одного конца, рабочий – с другого.       «Интересно, — промелькнуло в голове, — а зарплату за мои старания Михалыч получит, или хоть что–то и мне перепадет?».       Мы принялись перетаскивать рамы из палаты в коридор, а затем на улицу. Дерево пахло трухой и пылью, руки забились, а спина противно ныла. Я вспотела и уже сама была не против опрокинуть рюмку–другую, чтобы хоть как–то заглушить боль. В конце рабочего дня, когда мои руки дрожали не хуже, чем у пропойцы, я надеялась, что на сегодня всё. Но, как оказалось, у Коляна, да, он успел мне представиться после очередной вынесенной рамы, были другие планы.       — Слушай, Венер, — прохрипел он, вытирая пот со лба, — тут никак, без твоей помощи, не обойтись. Нужно раму на подоконнике принять.       — Может, Михалыча разбудим? — жалобно проскулила я, прекрасно понимая, что он вряд ли проснется до завтрашнего утра.       — Да ты чего! — Колян хлопнул меня по плечу. — Тут всего–то второй этаж, не страшно. Залезай на подоконник, а я тебе раму подам. Ну же, не бойся!       Я посмотрела на подоконник. Высота действительно была небольшой, но мысль о том, что придется балансировать на краю, вызвала дрожь в коленях.       — Коль, да я высоты боюсь! Да и раму я не подниму, тяжелая ведь!       — Да ладно тебе, инженер, не трусь! — подбодрил он. — Я подстрахую! Сейчас залезешь, я тебе раму подам, а ты ее придержишь, пока я ее закреплять буду. Дело пяти минут!       Я неуверенно залезла на подоконник, с ужасом глядя вниз. Ветер трепал волосы, а сердце бешено колотилось в груди.       — Ну что, готова? — крикнул Колян.       Я кивнула, стараясь не смотреть вниз. В этот момент Колян, видимо, пытаясь облегчить себе задачу, что–то сделал, из–за чего я, истошно закричав, вылетела из оконного проема, приземляясь прямиком в контейнер со строительным мусором. Глаза были плотно закрыты, я боялась даже пошевелиться. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь редким карканьем ворон.       — Ну ты как там, жива? — донесся до меня взволнованный голос Коляна из окна.       — Вен…Венера Львовна! Что здесь происходит?! — услышала я над собой дрожащий от гнева голос Эльвиры Альбертовны, которая, судя по всему, наблюдала за моим живописным полетом.       Я открыла глаза, чувствуя себя куском отбивной в панировке из строительной пыли. Эльвира Альбертовна, нависшая надо мной, казалась воплощением праведного гнева.       — А что, по–вашему, здесь происходит? — выпалила я, удивляясь собственной храбрости. Адреналин, бурливший в крови, явно стирал границы субординации. — Рабочий процесс! Окна меняем, как вы и велели!       На миг в глазах Ахметшиной промелькнуло замешательство, будто она не ожидала от меня такой дерзости. Но эта растерянность быстро сменилась привычной строгостью.       — Венера Львовна! — проговорила она ледяным тоном, сверля меня взглядом. — Я просила проконтролировать процесс, а не устраивать шоу каскадеров! Вы вообще понимаете, что натворили? Могли покалечиться! Теперь я, кажется, понимаю, о какой компенсации за производственную травму упоминали в отделе кадров! Вы, наверное, решили сразу все выплаты себе заработать?       — Да я… я просто помогала! — попыталась оправдаться я, выбираясь из строительного мусора. Костюм, который я с таким отвращением выбросила, сейчас казался мне спасательным кругом. — Рабочие… они… не совсем трезвые.       — Не трезвые?! — Эльвира Альбертовна казалась готовой взорваться. Она обернулась к окну, где Колян, побледнев, что–то лепетал в свое оправдание. — Сейчас же уволю обоих! А вы, Венера Львовна, марш в мой кабинет! Приведите себя в порядок и ждите меня там. Нам предстоит серьезный разговор!