Психушка² 2

      Со стопроцентной вероятностью заявляю, что Вельтш окончательно слетела с катушек. И это не просто догадка, не интуитивное озарение, а сухой, выстраданный факт, основанный на двух неделях… нет, ДВУХ УЖЕ ЧЕРТОВЫХ НЕДЕЛЯХ непрекращающегося террора. Она, словно Мамай, совершающий набеги на Русь, ежедневно, ежечасно, ежеминутно покушается на мое тело. И, к слову, делает это с пугающей, даже вызывающей уважение, успешностью. Причем, что самое возмутительное, все происходит в абсолютной тишине.       За все эти… кхм… разы, когда она имела меня во все доступные (и, чего греха таить, даже в некоторые недоступные) места, она не произнесла ни единого слова. Ни стона, ни шепота, ни даже банального «Ой!». Ну нормальная ли? Я понимаю, конечно, профессиональная деформация, врачебная тайна и все такое, но хоть бы хмыкнула для приличия! А то чувствую себя каким–то подопытным экспонатом, на котором ставят безмолвные, но весьма изобретательные эксперименты.       Впрочем, если уж на то пошло, а я–то сама нормальная? Может, я просто больная на голову извращенка, которая разрешает своей бывшей (и, по совместительству, нашему главному врачу) иметь себя повсеместно в пределах психиатрической больницы? Звучит, конечно, как сюжет дешевого порнофильма, но, боюсь, это моя суровая реальность. И ведь что самое обидное, я не то чтобы сопротивлялась. Ну, может, в первые пару раз слегка попыталась отбиться, но потом как–то втянулась. Видимо, страх перед напором и её неоспоримой властью оказался сильнее моральных принципов. Или, что еще хуже, просто победила давняя, тщательно подавляемая любовь к этой садистке в белом халате. Черт, да я точно нуждаюсь в терапии!       И вот, как результат этой двухнедельной войны, я превратилась в параноика высшей пробы. Теперь, переступая порог больницы, я сканирую пространство, как опытный контрразведчик. Замечаю любого сотрудника, завязываю с ним непринужденную (на мой взгляд, а на самом деле – истерически–нервную) беседу и, прицепившись, как банный лист, тащу его в качестве живого щита к своему кабинету. Бедный санитар Сидоров, наверное, до сих пор не понимает, почему я так живо интересовалась его коллекцией марок и зачем мне понадобилось трижды обойти вокруг морга, прежде чем мы добрались до моего рабочего места.       Вчерашняя хозяйственная планерка стала апофеозом моей паранойи. После нее я поняла, что достигла дна, а заодно и новых высот в области мазохизма. Дитриховна, как голодный хищник, выждала момент, когда я, расслабленная после обсуждения строительства «Психеи», попыталась покинуть зал заседаний. И тут – бац! – она молниеносно перехватила меня и, словно мешок с картошкой, закинула на стол совещаний. Не буду вдаваться в подробности, но скажу лишь, что теперь этот стол, помимо отчетов и протоколов, хранит воспоминания о самом незабываемом (и, черт возьми, унизительном) сеансе групповой терапии в моей жизни. И да, я не против. То есть, как не против… Оргазмы у нас по–прежнему шикарные, дважды даже был тот самый сквирт, которого я не видела со времен ее бывшего доминирования. Но, блин, я устала. Морально и физически.       Дошло до того, что в одну из пятниц, в самый пикантный момент, я просто уснула под Ахметшиной. Бедная Эльвира старалась изо всех сил, но мои истощенные силы покинули меня. Проснулась я от ее возмущенного ворчания и чувства неловкости, которое ощущала, наверное, только Ева после изгнания из рая. Эльвира, конечно, подозревала, что дело нечисто. Синяки и засосы, расположенные в весьма экзотических местах, трудно было не заметить. Но предъявить мне она ничего не могла, ведь по пятницам и понедельникам (дням моих свиданий с Эльвирой) я, как и договаривались, не спала с Агатой. Формально я чиста, как слеза младенца. Или, скорее, как простыня в психиатрической больнице после дезинфекции.       По пятницам и понедельникам мне удается избегать Агату. Я просто запираюсь в кабинете и не выхожу оттуда, даже если она пытается выманить меня через посредников. Сама она, к счастью, не решается на прямой контакт. Видимо, остатки врачебной этики или банальный страх перед повторной оглаской еще удерживают ее от полного безумия. Но я не знаю, как долго смогу так держаться. Ведь рано или поздно мне придется выйти из своего убежища. И тогда… тогда меня снова ждет встреча с моей садисткой в белом халате. И кто знает, где на этот раз она решит провести сеанс «невербальной терапии».              

***

      Воскресенье. Вечер. Казалось бы, что может пойти не так? Светка, Кристинка и я, вооружившись попкорном и колой, отважно двинулись в кинотеатр на «Восставших из ада 27: Пенсионеры тоже зомби». Думали, хоть на пару часов отвлечемся от больничных будней и моей личной драмы с доктором Вельтш в главной роли. Ха! Как же я наивна.       Пока на экране зомби–бабушки гонялись за перепуганными подростками, я старательно давилась попкорном, надеясь, что сахар и соль хоть как–то притупят мою паранойю. Но стоило фильму закончиться, как судьба решила подкинуть мне еще один «приятный» сюрприз. В фойе, словно черт из табакерки, возник Вадик, сыночек моей мучительницы, собственной персоной. И, конечно же, не один, а со своей бабушкой/девушкой, чье лицо, казалось, было приклеено к нему суперклеем. Рита, кажется. Или Зита? Какая разница, когда впереди маячит перспектива неловкого разговора?       Я попыталась слиться с толпой, спрятавшись за необъятной спиной Светки, но, увы, моя маскировка провалилась.       — Венера, привет! — прозвучал голос Вадика, и я поняла, что бежать некуда.       Тяжело вздохнув, я вышла из–за спины подруги, обреченно махнув рукой.       — Девчонки, идите, я догоню.       Светка, прежде чем отправиться к выходу, бросила на Вадика испепеляющий взгляд, словно предупреждая: «Помни, парень, ты играешь с огнем».       Но Вадик, казалось, совершенно не впечатлился. Он лишь улыбнулся и попросил Риту (или Зиту?) подождать его.       Оставшись наедине, Вадик без лишних предисловий спросил:       — Ну, как дела?       — Пока не родила, рожу – скажу, — огрызнулась я, мысленно проклиная этот вечер.       Вадик закатил глаза, словно я только что сообщила ему о своей любви к вязанию носков для йети.       — Венера, ну что ты сразу в штыки? Просто хотел узнать, как ты. Все ли в порядке?       В этот момент я почувствовала себя героиней плохого ситкома, где все шутки уже были рассказаны десять раз. И мне, честно говоря, совсем не хотелось играть эту роль.       — Нормально, — буркнула я, только и желая поскорее свалить отсюда.       — Венера, ну чего ты как ёж? Я же вижу, что что–то не так. Ты вся какая–то… помятая. Ладно, не буду давить. Скажи лучше, почему вы с мамой расстались?       Я чуть не подавилась воздухом. Этот вопрос был настолько неожиданным, что я на секунду потеряла дар речи.       — После вашего расставания она сама не своя, — продолжал Вадик, не замечая моего замешательства. — Она сейчас реже начала улыбаться, ворчит теперь по поводу и без, из дома практически не выходит. Вчера вообще я прихожу, а она плачет над какой–то отечественной мелодрамой по этому дурацкому каналу, как его там, ах, да, «Русский роман». Кто вообще эту муть смотрит?       Я вздохнула, понимая, что от этого разговора мне не уйти.       — Мы расстались, потому что твоя мама, Вадик, непроходимая тупица! Которая всегда норовит все испортить. Вот так ей можешь и передать.       Вадик нахмурился, явно не ожидая такой откровенности.       — Ты ее еще любишь? — выпалил он вдруг, и я поняла, что моя попытка сохранить лицо трещит по швам.       — Вадик, ну ты как маленький, — попыталась я отшутиться, — я люблю всех, кто платит налоги и не мусорит в подъезде.       — Ну хватит ёрничать, — отрезал он, — я серьезно.       Я замолчала, уставившись в пол. Действительно, любила ли я ее? После всего этого ада, после всех унижений и безумных сеансов «невербальной терапии»? Я не знала. Слишком долго мы были не вместе. Слишком много всего произошло.       — Вадик, это как… как если бы ты спросил у кактуса, любит ли он солнце после того, как его два месяца поливали уксусом. Вроде и солнце, вроде и жизнь, но как–то колюче и кисло. Сложно все, Вадик. Очень сложно.       Я перевела взгляд на стоящую поодаль Риту (или Зиту? Все еще не уверена), которая, кажется, уже начала пускать корни у автомата с газировкой, и выдавила из себя подобие улыбки.       — А у тебя как дела? Агата наконец приняла твою суженую? Ты ж знаешь, она у нас дама с характером, не каждой угодишь.       Вадик вздохнул с облегчением, словно с него сняли тяжелый груз.       — Не так чтоб прям приняла, конечно. Но вроде как смирилась. Старается не ворчать хотя бы при Рите. Ну и слава богу. Хоть какой–то прогресс.       — Вот и замечательно, — искренне обрадовалась я. — Хоть у одного из нас все вышло. Ладно, мне пора, а то мои девчонки меня потеряли. Передавай Агате привет… и настоятельно порекомендуй ей обратиться к психиатру. Поверь, ей это нужно. Очень нужно.       Развернувшись, я поспешила к выходу, оставив Вадика в задумчивости разглядывать удаляющуюся спину. Надеюсь, он не воспримет мои слова слишком серьезно. Хотя, зная Агату, может, и стоит. В любом случае, я сделала все, что могла. Теперь дело за ней. И за ее личным психиатром. Если, конечно, она согласится его завести. А я, пожалуй, пойду выпью чего–нибудь покрепче. И, пожалуй, сегодня я буду спать с включенным светом. На всякий случай.       Лежа на гостевом диване Светки, который, казалось, уже был промят под размеры моей жопы, я пялилась в потолок, увешанный какими–то дешевыми светящимися звездами. Тридцать один год. Господи, да я уже почти антиквариат! Ни жены, ни детей, ни даже кота, которого можно было бы почесать за ухом, жалуясь на свою нелегкую судьбу. Только работа в дурдоме, бывшая садистка–любовница, нынешняя любовница–начальница, и пара подружек, чья личная жизнь била ключом, прямо по моей бедной, измученной голове. И ведь, если честно, я всегда мечтала о другом. О тихой гавани, о вечерах с книгой у камина, о теплых объятиях и глупых разговорах ни о чем. А вместо этого – тайные свидания в морге, планерки под столом и Вадик, выпытывающий подробности моей личной жизни. Где я свернула не туда? На каком этапе моей жизни я превратилась в героиню абсурдной комедии?       И тут, словно по заказу, из–за стены донеслись такие стоны, что даже у плюшевого мишки на полке покраснели щеки. Светка и Кристинка, чертовы энерджайзеры! Ну почему они не могут хотя бы на время приглушить звук? Или, хотя бы, сменить репертуар? Я заткнула уши подушкой, но это мало помогало. Кажется, они всерьез решили устроить соревнование по громкости. Вздохнув, я поняла, что дальше так продолжаться не может. Пора принимать меры. Пора строить свою собственную жизнь, подальше от больничных интриг, садистских наклонностей и ночных концертов подружек.       Я достала телефон и судорожно начала листать объявления о сдаче квартир. «Уютная однушка в центре», «Сдам комнату студентке», «Апартаменты с видом на кладбище». Варианты были разные, но ни один из них не вызывал у меня искреннего восторга. В основном, все выглядело так, будто там уже жили привидения или, в лучшем случае, кошки. Но я не сдавалась. Я продолжала искать, надеясь найти хоть что–то, что могло бы стать моим личным убежищем. И вот, наконец, я наткнулась на объявление, которое зацепило меня. Небольшая студия на окраине города, с видом на парк и адекватной ценой. Фотографии были, конечно, сделаны на тапок, но что–то в этом месте меня привлекло.       Я быстро записала номер телефона и отложила его на утро. Завтра, с новыми силами, я начну обзванивать все варианты. Завтра я начну новую жизнь. Свою собственную, тихую и спокойную жизнь. И, может быть, даже заведу кота. Снова поморщившись от очередного стона, донесшегося из соседней комнаты, на этот раз от Светки, я прошептала:       — Ну уж нет, я уже слишком стара для этих ночных арий.       И, перевернувшись на другой бок, попыталась уснуть, мечтая о своей будущей квартире, о тишине и о коте. И о том, чтобы никогда больше не видеть Агату.