Психушка² 2

      На работу я домчалась, кажется, силой одной ненависти к Агате и ее внезапно проснувшейся любви. Автобус, как назло, был набит битком. И тут, конечно, нашлась бабуля, которой видите ли, в семь утра не нравится запах моего перегара.       — Молодежь совсем распустилась! Ни стыда, ни совести! — бурчала она мне прямо в ухо, тыкая клюкой в мою сумку.       «Не нравится – не езди с утра в общественном транспорте, куда поперлась–то в такую рань?» — огрызнулась я мысленно, но вслух, конечно, промолчала. Спорить с бабульками – себе дороже, энергию только тратить.       Влетела в офис как ураган. Благо, никого из начальства еще не было видно. Сразу же рванула в туалет, чтобы хоть как–то привести себя в порядок. Зубной щетки, разумеется, с собой не оказалось, поэтому пришлось чистить зубы пальцем, орудуя им с остервенением. Макияж, размазавшийся со вчерашней попойки, представлял собой печальное зрелище. Тушь отпечаталась под глазами, превратив меня в панду–алкоголика, а помада осталась только по контуру губ, создавая эффект клоунского рта.       Выглядела я, мягко говоря, неважно. Но времени на полноценный макияж не было, поэтому пришлось довольствоваться тем, что есть. С горем пополам, я оттерла остатки былой красоты влажными салфетками, нанесла немного пудры, чтобы скрыть землистый цвет лица, и нарисовала подобие улыбки. В зеркале на меня смотрела женщина, пережившая апокалипсис, но, по крайней мере, теперь она была готова к встрече с суровой реальностью офисной жизни.       С горем пополам приведя себя в более–менее божеский вид, я, шатаясь, вышла из туалета и чуть не сбила с ног саму Ахметшину. Мое сердце ухнуло в пятки.       — Д–доброе утро, Эльвира Альбертовна, — прохрипела я, стараясь изобразить нечто похожее на улыбку.       Она прищурилась, словно высматривая цель для снайперской винтовки, и, не церемонясь, приблизилась ко мне вплотную. От нее пахло дорогим кофе и властью. Я инстинктивно отстранилась.       — Эльвира Альбертовна, ну не здесь же, — хрипло хохотнула я, намекая на то, что к утренним подвигам с ней совершенно не готова. В голове промелькнула мысль, что после Агаты даже бесплатный секс кажется непосильной ношей.       Вместо ожидаемой реакции Ахметшина презрительно фыркнула и, уловив запах перегара, прошипела:       — Быстро ко мне в кабинет!       Еле волоча ноги, словно возвращаясь с поля брани, я поплелась за Эльвирой Альбертовной, каждой клеточкой тела ощущая приближение неминуемой кары. Ноги, гудевшие после ночных танцев, отказывались повиноваться, а голова, казалось, вот–вот взорвется от напряжения. Зайдя в кабинет, я без лишних церемоний плюхнулась на гостевой стул, готовясь к развернутой тираде о том, какая я недобросовестная сотрудница, позорящая своим видом светлое имя психиатрической больницы.       Ахметшина, словно хищница, выхаживала по кабинету, цокая каблуками по паркету. Каждый ее шаг отдавался у меня в голове набатом, вдалбливая гвозди в и без того измученный мозг. Казалось, она специально тянет время, наслаждаясь моей мукой. Наконец, она остановилась напротив меня, сверля взглядом, и произнесла ледяным тоном:       — Венера Львовна, вы хоть понимаете, что на работу нужно ходить в трезвом состоянии? От вас разит за километр!       Я, собрав остатки самообладания, попыталась изобразить невозмутимость.       — Эльвира Альбертовна, да я трезва как стеклышко! Не бойтесь вы так, это всего лишь выхлопы. Пару часов, и я – огурчик!       — Огурчик, говорите? Скорее, перезревший кабачок, выброшенный на помойку, Венера Львовна. И не стоит меня уверять, что это «всего лишь выхлопы». Вы совершенно безалаберны! Вчера отменяете встречу, сегодня являетесь на работу в таком виде.       Я хмыкнула про себя. Теперь понятно, чего она так взъелась… Вот как угодить этим женщинам? Решила! Уйду нахуй в монастырь… Хотя кого я обманываю, я и там умудрюсь найти какую–нибудь психованную матрону–доминатрикс.       Вслух же произнесла с нарочитой небрежностью:       — Так вот в чем дело, Эльвира Альбертовна! Вы расстроились, что я не пошла вчера с вами ебаться? Так за чем же дело стало? Давайте сюда, сейчас быстренько обработаю, и будете счастливы, как никогда.       С этими словами я подошла к ней вплотную и, нагло ухмыляясь, прижала за бедра. Начала оставлять на ее шее влажные поцелуи, а свободной рукой попыталась пробраться под ее строгие классические брюки.       Ахметшина остолбенела. Ее лицо, всегда собранное и надменное, исказилось гримасой крайнего изумления. Казалось, она на секунду разучилась дышать. Глаза округлились, а рот приоткрылся в беззвучном протесте. Она попыталась отстраниться, замахала руками, словно отгоняя назойливую муху, и пролепетала:       — Венера… Остановись! Если кто–нибудь зайдет…       Но меня, казалось, прорвало. Алкогольные пары, смешанные с отчаянием и желанием забыться, превратили меня в безумную нимфоманку. Я схватила ее за руки, прижала к подлокотникам кресла и, не обращая внимания на ее протесты, толкнула на стул. Ахметшина от неожиданности откинулась на спинку, потеряв всякую возможность сопротивляться. Встав перед ней на колени, я, не раздумывая, стянула с нее брюки вместе с кружевными трусиками.       Она снова попыталась что–то сказать, но слова застряли у нее в горле. Я видела, как ее щеки заливаются краской, а в глазах плещется возмущение, смешанное с… восхищением? Кажется, мой внезапный порыв сбил ее с толку. Наверное, в ее строгой и упорядоченной жизни никогда не было места подобной наглости и беспардонности.       И тут я, одержимая желанием забыться и утонуть в чувственных ощущениях, припала губами к ее клитору. Сначала она замерла, словно статуя, но мои губы и язык творили такое, что ее тело начало невольно поддаваться. Легкие стоны вырвались из ее груди, а руки, до этого отчаянно сопротивлявшиеся, теперь судорожно вцепились в мои волосы. Кажется, даже самая строгая начальница не могла устоять перед таким напором страсти.       Я принялась за дело, словно голодный волк за добычу. Языком выписывала замысловатые узоры, то нежно касаясь, то напористо надавливая. Зубами слегка пощипывала, вызывая короткие вздохи. Ахметшина дергалась и извивалась, пытаясь то ли отстраниться, то ли наоборот, прижаться еще сильнее. Ее тело, до этого скованное и напряженное, постепенно расслаблялось, поддаваясь волне удовольствия. И вот, когда я уже чувствовала, что она на грани, из ее горла вырвался протяжный стон, и ее тело пробила дрожь. Она кончила громко и отчаянно, словно освобождаясь от долго сдерживаемых эмоций.       Поднявшись с влажными от ее сока губами, я нагло засосала ее в губы. Вкус у нее оказался неожиданно сладким, с легкой горчинкой кофе. Она ответила на мой поцелуй, пусть и на мгновение, прежде чем отстраниться с напускным отвращением. Вытерла свои губы тыльной стороной ладони, словно я оставила на них какую–то заразу.       — Ты совсем с ума сошла? — прошипела она, стараясь вернуть себе хоть какое–то подобие самообладания.       Я, подходя к выходу, одарила ее самой развратной улыбкой, от которой, я уверена, у нее снова потянуло низ живота.       — Сама в это вписалась, Эльвирочка.       Ахметшина сглотнула, не зная, что мне ответить. А потом будто наконец пришла в себя и крикнула мне вслед:       — В обед обсуждение зоны отдыха, прошу приди в себя до этого времени.       — Конечно, Эльвира Альбертовна, — ответила я, и вышла из кабинета, после чего услышала, как она усмехнулась и сказала в пустоту:       — Вот ведь ненормальная.       Выпорхнув из кабинета Ахметшиной, я, словно опьяненная свободой, направилась в наш инженерный гадюшник. Стоило мне переступить порог, как ко мне, с глазами полными ужаса, подлетела Лена.       — Венера! Это… это конец! — пролепетала она, трясясь как осиновый лист.       Я закатила глаза. Ну что опять? То принтер сломался, то кофе закончился, то Сашка опять что–нибудь отчебучил. Хотела уже встряхнуть Лену, чтобы она, наконец, выплюнула, что стряслось, но тут в разговор влез Саня.       — Венерка, у нас тут это… «Психея» готова, — загадочно произнес он, почесывая затылок.       Я нахмурилась. «Психея»? Точно, поэтому и планерка в обед.       — И что с ней не так? Что, у нее крылья отвалились? Или скульптор третью титьку вырезал? — съязвила я.       Сашка замялся, переминаясь с ноги на ногу.       — Да нет, с титьками и крыльями, насколько я могу судить, все как раз–таки в норме… И вообще, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Идем, сама оценишь масштаб пиздеца.       Словно предчувствуя неладное, я поплелась за дерганной Леной, вечно перепуганной Надькой и загадочным Сашкой. Они шли, как процессия на похоронах, только вместо гроба впереди несли нечто гораздо более зловещее – наше будущее. Инженерный гадюшник сменился мрачным коридором, ведущим к складу – обители пыли, забытых проектов и старых матрасов.       Наконец, мы добрались до места. Посреди склада, словно в ожидании казни, стояло нечто, накрытое бархатным палантином бордового цвета. Сашка, с видом фокусника, готового вытащить кролика из шляпы, указал на это нечто и торжественно произнес:       — Венерка, прошу! Открой, посмотри на нашу красавицу!       Я подошла к «красавице» с опаской, словно та в любую секунду могла оживиться и укусить. В голове промелькнула мысль, что сейчас из–под палантина выскочит стая дрессированных тараканов. Собравшись с духом, я резко дернула ткань вниз. И… да, нам точно пизда. Это было первое, что пришло мне в голову.       Под палантином возвышалось нечто, отдаленно напоминающее статую Психеи. Но если миланская Психея – это воплощение грации и красоты, то наша – дешевая пародия, слепленная пьяным сантехником из остатков цемента. Хотя крылья и грудь у нее действительно были нормальными, чего не скажешь о фигуре, ногах и лице с выражением крайней степени умственной отсталости. Я уставилась на это чудовище и выдала:       — Лен, признайся, ты ее на AliExpress заказала?       У Лены выступили слезы. Сашка начал ее успокаивать:       — Да ладно, Лен, что теперь поделаешь? Кто же знал, что ты нашла скульптора–любителя? В конечном итоге, это же тоже искусство! Авангард!       Но ни Лена, ни я, ни даже Сашка в этот авангард не верили. Нам всем было ясно – с такой «Психеей» нам не просто пизда, а полный, тотальный, апокалиптический пиздец.       Я уставилась на Лену, которая уже готова была разрыдаться в голос.       «Так, стоп. Спокойствие, только спокойствие», — пронеслось у меня в голове.       — Ахметшина в курсе этого… шедевра? — как можно более небрежно поинтересовалась я.       Лена побледнела еще сильнее, если это вообще было возможно. Она затрясла головой, как будто ее кто–то насильно пытался заставить признаться в государственной измене.       — Ты что, Венера! Она… она меня уволит к чертовой матери! Да я лучше сама в монастырь уйду, чем ей это показывать!       Сашка нервно улыбнулся, почесывая затылок.       — Ленок, боюсь, ты боишься не того человека. Вот если Дитриховна прознает… — он сдавленно хохотнул, — Ладно, смех – смехом, а пизда – кверху мехом, чё делать–то будем?       Я начала быстро соображать. Вариантов, как обычно, было немного, и все они отвратительные. Но тянуть кота за яйца времени не было. В конечном итоге, не нашла ничего лучше, как втянуть в это дело Ахметшину. У той опыта больше, плюс она наша начальница, так что считай тоже повязана. К тому же, после утреннего инцидента, она явно была в смятении. Может, даже немного размякла.       — Необходимо всё же подключить Эльвиру, — уверенно заявила я.       Сашка нервно хихикнул.       — Ага, как же, давай уж сразу Дитриховну, тогда нам и вторую премию резанут…       Я бросила на него испепеляющий взгляд.       — А у тебя есть план получше? Нам надо сказать Эльвире, только у нее хватит сил наврать Агате, мол, задержали поставку и т.д. и т.п., а сами мы пока отправим эту деву на доработку. Может, у Ахметшиной кто–то знакомый есть, раз уж мы здесь по полной облажались.       Спустя двадцать минут Альбертовна стояла перед «Психеей», словно перед ядерным грибом. Лицо ее выражало смесь ужаса, отвращения и какого–то болезненного любопытства. Она медленно обходила статую, разглядывая ее под разными углами, и, казалось, пыталась найти хоть что–то, за что можно было бы зацепиться взглядом. Но, увы, чем дольше она смотрела, тем хуже становилось.       — Я вас убью, — наконец прошипела она, не отрывая взгляда от лица «Психеи». — Медленно и мучительно. Я заставлю вас любоваться этим… этим… произведением искусства до конца ваших дней.       — Дышите, Эльвира Альбертовна, только дышите, — попыталась я ее успокоить. — Вдох–выдох, вдох–выдох. Представьте, что вы на берегу моря, слушаете шум прибоя… А это… это просто недоразумение. Небольшая техническая накладка. Мы все исправим, честное слово!       Ахметшина перевела на меня взгляд, полный такой злобы, что я невольно отступила на шаг. Казалось, она сейчас выпустит пар из ушей и превратится в огнедышащего дракона. Но, к моему удивлению, она лишь глубоко вздохнула и потерла переносицу.       — Ладно, — процедила она сквозь зубы. — Что предлагаете? У нас планерка через два часа, а тут… это.       Я почувствовала, как напряжение немного спадает. Значит, еще не все потеряно.       — У меня есть знакомый скульптор, он, конечно, не Микеланджело, но из говна конфетку слепить сможет, — бодро отрапортовал Сашка. — Ему бы пару дней, и он бы эту Психею до ума довел.       Альбертовна скептически приподняла бровь.       — Пару дней? А Агате Дитриховне мы что скажем? Что Психея решила взять отпуск на Мальдивах?       — Мы скажем, что возникли небольшие технические сложности, — вмешалась я. — Что мы решили еще раз проверить все параметры, чтобы убедиться, что все идеально. Агата в этом ничего не понимает, ей главное, чтобы все было красиво. А мы ей это обеспечим, пусть и с небольшой задержкой.       Ахметшина еще раз окинула взглядом статую, словно пытаясь найти в ней хоть какой–то проблеск надежды. Затем вздохнула и произнесла:       — Хорошо. Действуем по вашему плану. Но если что–то пойдет не так, винить будете только себя. И да, Александр Богданович, чтобы через два дня эта… это… выглядело так, будто сошло с полотен Боттичелли. Иначе я лично вас всех закопаю под этим складом. И да, ищите деньги на доработку сами. Мой бюджет на этот месяц и так трещит по швам. А теперь прикройте это… это… убожество.       Сашка побледнел и поспешно закивал головой. Лена, казалось, немного ожила и даже попыталась изобразить подобие улыбки. Ахметшина, бросив на нас еще один испепеляющий взгляд, развернулась и вышла, оставив нас наедине с нашим уродливым творением.