Психушка² 2

      Сашка, словно ошпаренный, схватил телефон и начал кому–то строчить сообщения.       «Вот же хитрая жопа, — подумала я с нежностью. — Знал же, что у него есть вариант, но тянул до последнего, чтобы потом заслуженно купаться в лучах героя–спасителя».       Лена, как побитый щенок, смотрела на Сашку с надеждой.       — Не ссы, Ленок, ща все устаканим, — успокоил ее Семенов, закончил переписку и, самодовольно улыбаясь, продолжил:       — Короче, девчули, есть шанс. Мой знакомый Генка, он скульптор от бога, хоть и немного того… богемный. Говорит, возьмется. Через час будет здесь.       Лена просияла, я философски хмыкнула. Главное, чтобы этот «богемный» Геннадий не оказался таким же «гением», как тот, кто сотворил это каменное чудо.       Ровно через час к складу подкатила видавшая виды «Газель». Из нее вывалился мужичок в берете, с длинными волосами и бородкой а–ля Сальвадор Дали, только сильно помятый жизнью. Геннадий, не здороваясь, сразу же бросился к «Психее», и, окинув ее взглядом профессионала, изрек:       — Ну, тут работы много, конечно. Но не безнадежно. Главное – руки на месте и фантазия работает.       Мы с Леной переглянулись. Слова «не безнадежно» звучали как музыка для наших ушей. Сашка, распираясь от гордости, начал давать Генке «ценные» указания, в которых тот, разумеется, не нуждался.       Под бдительным руководством Семенова, Геннадий ловко обвязал «Психею» тросами и с помощью лебедки погрузил ее в «Газель». Зрелище было одновременно комичным и тревожным. Комичным – потому что эта уродливая статуя, болтающаяся в воздухе, выглядела как символ нашей бездарной работы. Тревожным – потому что от малейшего толчка все это могло рассыпаться в прах. Но, к счастью, все прошло гладко.       Сашка, сияя как начищенный самовар, махнул вслед «Газели».       — Ну что, девчонки, — сказал он, — теперь дело за Генкой. Главное – прислать ему эскиз, чтобы он знал, к чему стремиться.       Мы с Леной согласно закивали, прекрасно понимая, что эскиз – это лишь формальность. Главное – чтобы Геннадий смог превратить этот кошмар во что–то хотя бы отдаленно напоминающее искусство. Когда Сашка заикнулся, что неплохо бы ему за «гениальную наводку» выделить премию, мы с Леной переглянулись, и она тихо сказала, что второй премии Ахметшина лишила всех еще час назад.       В обед мы побрели на планерку, словно на кастрацию. Казалось, даже кофе в автомате сегодня приготовился с каким–то траурным выражением. В конференц–зал я прошмыгнула тихо, как мышь, и примостилась на заднем ряду, молясь всем богам креативной индустрии, чтобы меня не заметили. Но, видимо, мои молитвы были услышаны где–то в параллельной вселенной.       Вельтш, уже восседая во главе стола, окинула аудиторию, как мне показалось, зловещим взглядом и, заметив меня, грубо похлопала по стулу рядом с собой:       — Венера Львовна, что вы как в гостях, садитесь ближе!       Я мысленно простонала, вспомнив её утреннюю откровенность, но покорно поплелась к эшафоту.       И вот я оказываюсь между Агатой и Эльвирой, словно между молотом и наковальней, чувствуя себя героиней плохого анекдота. Обе дамы одарили меня оценивающим взглядом, в котором читалось сразу несколько слоев подтекста. Мои любовницы… Я невольно поежилась. Началась планерка.       Агата, как истинный главврач, приступила к делу с неумолимой методичностью. Расспрашивала о ходе строительства, о поставщиках и финальной стоимости работ. И вот, наконец, она добралась до самой животрепещущей темы:       — На каком этапе у нас установка «Психеи»? Эльвира Альбертовна, доложите обстановку.       Ахметшина откашлялась и, видимо, собираясь с силами для финального броска, отрапортовала:       — Пьедестал залит, инженеры следят за качеством материалов. Статую скоро установим, ждем последних согласований с поставщиком.       Вельтш приподняла бровь:       — Разве статую еще не привезли? Кажется, вы говорили, что она уже на месте.       Эльвира замолчала, словно ныряльщик перед глубоким погружением. Выдержав паузу, достойную лучших драматических актрис, она с непроницаемым лицом произнесла:       — Агата Дитриховна, произошла небольшая заминка. Мы, знаете ли, перфекционисты. Решили еще раз, финальным взглядом, оценить творение. Вы же знаете, как это бывает: глаз замыливается, а тут – такое произведение искусства! В общем, отправили статую на… небольшую полировку. Так сказать, доводим до абсолютного идеала. Зато ко дню открытия она у нас будет сиять так, что все ахнут!       Агата покивала, задумчиво поглаживая подбородок.       — Ну, знаете ли, Эльвира Альбертовна, главное, чтобы все было сделано ко дню Бехтеревского бала. По плану зону отдыха мы открываем именно в этот день. Приедут гости из министерства, сами понимаете. Мне не нужны никакие сюрпризы, я желаю, чтобы все было в ажуре. В конце концов, репутация больницы – это моя личная ответственность.       Ахметшина выпрямилась, словно струна, и заверила Вельтш в самой категоричной форме:       — Агата Дитриховна, не волнуйтесь! Будет не просто в ажуре, а супер–пупер в ажуре! Мы приложим все усилия, чтобы «Психея» стала настоящей жемчужиной вашего Бехтеревского бала. Доверьтесь профессионалам!       При этом она бросила на нас с Леной настолько многозначительный взгляд, что я чуть не подавилась несуществующим комом в горле. В этом взгляде читалось все: и угроза, и надежда, и молчаливое проклятие, и немой вопрос: «Ну, вы же понимаете, что теперь отвечаете за все?». Лена, бедная Лена, кажется, вовсе перестала дышать.       Планерка продолжалась, но я уже с трудом вникала в суть происходящего. В голове крутился лишь один вопрос: успеет ли богемный Геннадий превратить наше «убожество» во что–то приличное. И что мы будем делать, если он не успеет? Ответ на этот вопрос повергал меня в пучину отчаяния. Кофе показался горьким, печенье – безвкусным, а весь мир – серым и безнадежным. Апофеозом стала новость о том, что на Бехтеревский бал пригласили главного искусствоведа города. Боги, за что?       Через пол часа уже Рамиль что–то монотонно бубнил про замену плитки и обновление сантехники, а я уже почти успокоилась. Ну, почти. По крайней мере, паническая атака отступила до уровня легкой тревожности. Все еще оставалась крохотная, как голова у муравья, надежда, что Геннадий – тот самый волшебник, который вытащит нас из этой каменной задницы. Главное – не думать о главном искусствоведе города. И о том, что у Ахметшиной наверняка припасен план Б, который почему–то всегда оказывается нашим планом Кранты. Ну и еще, конечно, нужно было как–то пережить Бехтеревский бал. И остаться в живых после общения с Вельтш. В общем, проблем хватало, но решать их прямо сейчас не было никакой возможности.       И тут – хрясь! Будто кто–то щелкнул выключателем. Сначала теплая, влажная ладонь Вельтш легла на мое бедро. Потом, почти одновременно, Ахметшина сделала то же самое. Я машинально опустила взгляд. Две холеные руки, одна с элегантной золотой цепочкой, другая с аккуратным маникюром, оккупировали мои несчастные бедра. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем они поймут, что обе лапают меня? Пять секунд? Десять?       Ждать долго не пришлось. Агата, словно желая застолбить территорию, поползла рукой чуть глубже, нагло сжимая мое бедро. В этот самый момент пальцы Ахметшиной, исследующие другую часть моей анатомии, случайно наткнулись на препятствие в виде руки Вельтш. Наступила тишина. Даже Рамиль замолк, видимо, почувствовав что–то неладное.       Я замерла, не зная, то ли смеяться, то ли впасть в истерику. В конференц–зале повисла такая атмосфера, что её можно было резать ножом. Агата, не поднимая глаз от Рамиля и его бесконечной презентации, медленно, демонстративно медленно, убрала руку. Ахметшина сделала то же самое. Обе дамы повернули головы в мою сторону. В их взглядах плескался целый океан эмоций: замешательство, злость, удивление и, кажется, даже… интерес? Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Кажется, я краснею, как помидор на грядке.       Вельтш, не моргнув глазом, выдала ледяным тоном:       — Венера Львовна, после планерки зайдите ко мне. Поговорим о вашем… вкладе в развитие больницы.       Ахметшина, с кривой ухмылкой, процедила:       — И ко мне тоже не забудьте заглянуть. Нужно обсудить обустройство скамеек…       Я просто кивнула, не в силах произнести ни слова. Кажется, сегодня меня точно ждет «интересный» вечер. И, судя по всему, не один. Нужно срочно бежать. Далеко и надолго. На другой континент. В монастырь. Или, на худой конец, прикинуться ветошью.       В голове стучало: «К Агате, потом к Эльвире, потом бежать, бежать, бежать…» Руки предательски тряслись, когда я собирала бумаги после планерки. Ноги, кажется, успели врасти в пол. Пришлось усилием воли оторвать их от насиженного места и, стараясь не смотреть ни на кого, двинуться к двери.       Решила, что тянуть кота за хвост – только усугублять ситуацию. Сначала – Агата. Быстрым шагом, почти бегом, направилась к её кабинету. После разрешения и сухого «Пусть войдет», трясущимися руками отворила дверь, делая шаг вперед. Сердце колотилось так, словно хотело пробить себе дорогу наружу.       — Агата Дитриховна, вы хотели что–то обсудить? — произнесла я как можно более официально, стараясь не выдать внутреннее смятение.       Вельтш сидела за огромным столом, заваленным бумагами, и смотрела на меня с каким–то странным выражением.       — Присаживайтесь, — бросила она, указав на кресло напротив.       — Спасибо, я постою, — выпалила я моментально, словно меня обдало кипятком.       Сидеть в кресле, напротив этой женщины, после всего, что произошло… нет, это было выше моих сил.       — Какие–то вопросы касающиеся работы? — добавила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.       Агата молчала. Просто смотрела, будто видела меня впервые. В её взгляде читалось замешательство, что–то вроде растерянности и… да, пожалуй, недовольство. Но что она могла мне сказать? «Какого хрена тебя лапает Ахметшина?» или «Я всё ещё люблю тебя, а ты так и не допёрла, что снова принадлежишь только мне?» Да уж, сценарий для слезливой мелодрамы. После всего, что между нами произошло, после той абстрактной двери, захлопнувшейся прямо перед моим носом, после её этого «перерыва», после моей боли и злости… Она действительно думала, что достаточно просто признаться в любви, и я тут же брошусь к ней в объятия, как верная собачка? Ну уж нет. Этот номер не пройдёт.       Наконец Вельтш прервала затянувшуюся паузу. Голос ее звучал глухо и немного отстраненно:       — Венера, я хотела поговорить о Бехтеревском бале и о твоём вкладе, если я правильно выразилась. Ты же понимаешь, насколько это важное мероприятие для больницы? Репутация… и все такое.       Я знала, что она не это хотела обсудить, но, несмотря на всю свою напускную строгость, она всегда была трусихой. Что ж, хочет обсудить бал – обсудим.       — Я знаю, Агата Дитриховна. Будем стараться, чтобы всё прошло на высшем уровне. Сделаем всё возможное.       Вельтш внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь что–то прочитать в моем взгляде. Она снова замолчала, а затем неожиданно спросила:       — Ты счастлива, Венера?       Вопрос застал меня врасплох. Счастлива ли я? После всего, что произошло? После бездарной статуи Психеи, богемного Геннадия, надвигающегося Бехтеревского бала и странных ласк на планерке? Счастлива ли я с двумя женщинами, плетущими интриги вокруг меня, как пауки в банке? В голову пришел лишь один ответ:       — Я задам этот вопрос вам, Агата Дитриховна. Вы счастливы?       Вельтш откинулась на спинку кресла, и в глазах её мелькнула грусть.       — Это сложный вопрос, Венера. Счастье – штука зыбкая, как дым. Особенно, когда на плечах такая ответственность. Но, пожалуй, нет. Нет, я не счастлива. Знаешь, иногда кажется, что я застряла в каком–то бесконечном коридоре, полном дверей, но ни одна из них не ведет туда, куда я по–настоящему хочу. И самое обидное, что я сама захлопнула перед собой ту самую, нужную дверь…       Я смотрела на неё и видела не властную, сильную женщину, а просто уставшего человека, запутавшегося в своих чувствах. В ее голосе прозвучала такая неприкрытая тоска, что во мне что–то дрогнуло. Не смотря на все обиды и разочарования, какая–то часть меня все еще сочувствовала ей. И любила, черт возьми. Но я не могла простить ей ту абстрактную дверь.       — Знаете, Агата Дитриховна, — тихо сказала я, — после того, как вы закрыли эту дверь, я долго бродила по своим коридорам. Искала выход, пыталась найти другой путь. Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Но потом я поняла, что жизнь продолжается. И что счастье – это не конечная цель, а скорее процесс. А что касается вас… Я не знаю, есть ли у нас шанс. Но я точно знаю, что прошлое нельзя вернуть. И как бы мы ни хотели, мы уже не будем теми, кем были раньше.       Вельтш тяжело вздохнула и опустила взгляд на свои руки, лежащие на столе. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Казалось, она давит на плечи, сковывая движения. Наконец, она снова подняла глаза, и в них появилось что–то, напоминающее надежду.       — Ладно, Венера, — сказала она, — хватит философствовать. Иди к Ахметшиной. Боюсь, она ждет тебя с не меньшим нетерпением. А ты думай. Думай о Бехтеревском бале. И о том, что для тебя действительно важно. Иди. Мне нужно побыть одной.       Я кивнула, не проронив ни слова, и вышла из кабинета. В голове была каша из мыслей и чувств. С одной стороны, облегчение от того, что разговор с Вельтш прошёл относительно спокойно. С другой – смутное беспокойство и жалость к этой сильной и одновременно несчастной женщине. И, конечно, не покидало ощущение надвигающейся бури. Ведь впереди меня ждала Ахметшина.       С мыслями о неизбежном надвигалась к кабинету Эльвиры. Останавливаюсь перед дверью, делаю глубокий вдох. «Ну, с Богом!» – как говорит моя бабушка. Отворяю дверь. В кабинете полумрак, на столе беспорядок из бумаг, образцов тканей и чашек с недопитым кофе. Ахметшина сидит в кресле и смотрит в окно. Создается впечатление, что я вошла не вовремя.       — А, это ты, Венера. Заходи, присаживайся. — Ахметшина даже не повернула головы, но ее голос звучал мягче, чем обычно.       Я снова предпочла остаться стоять. Во рту пересохло.       — Эльвира Альбертовна, вы хотели обсудить скамейки? — попыталась я разрядить обстановку формальным вопросом.       — Скамейки подождут. — Ахметшина наконец обернулась ко мне. Ее взгляд был изучающим и каким–то странным. — Я хотела поговорить о другом. О том, что произошло на планерке.       Мне стало не по себе. Я молча ждала, что она скажет дальше.       — Знаешь, Венера, я не понимаю, что между вами с Вельтш происходит. Но я точно знаю… Никогда не думала, что скажу это вслух, но ты мне нравишься. Я бы даже сказала – очень. И я не из тех, кто с лёгкостью отступает от начертанного судьбой, — Ахметшина встала и подошла ко мне. Она положила руку на мою щеку и нежно провела пальцем по коже. — Ты такая красивая, Венера. И такая… настоящая.       Вот тут–то я и почувствовала себя Шуриком из «Кавказской пленницы», только вместо Нины у меня две начальницы, и вместо гор – больничные коридоры. В голове заиграла музыка из фильма, а в глазах зарябило от перспективы оказаться разорванной на части двумя дамами, чьи властные амбиции, казалось, не знали границ. «Тост без меня!» — мысленно возопила я, понимая, что в этой битве титанов я — всего лишь поле боя. Казалось, еще немного, и услышу вопль «Спортсменка, комсомолка и просто красавица! Слушай, что люди говорят!» – только вместо «людей» будут сплетницы из бухгалтерии, а вместо «говорить» – строить козни.       Ахметшина продолжала сверлить меня взглядом, словно рентгеном. В ее глазах читалось одновременно и обожание, и решимость. «Ну, здравствуй, дерево! А может, все–таки в загс?» — некстати вспомнилась еще одна фраза из комедии. Да уж, с таким напором Эльвира вполне могла бы утащить меня под венец, даже если бы у меня на голове была шапка из ослиных ушей. Но что–то подсказывало мне, что «долго и счастливо» в этом случае закончится быстрее, чем успеет прозвучать марш Мендельсона.       «Нет, Эльвира, всё не так просто, как тебе кажется,» — хотелось мне сказать, но вместо этого я только нервно сглотнула и отступила на шаг. А что бы сказал Шурик? «Простите, но у меня аллергия на горный воздух и кавказское гостеприимство»? В моем случае это звучало бы примерно как «Простите, но я работаю в бюджетной организации и боюсь потерять работу». В общем, ситуация была аховая. Похоже, мне и впрямь пора бежать. Чем дальше, тем лучше.       Ахметшина, заметив мою растерянность, усмехнулась:       — Не бойся, Венера. Я не кусаюсь. Пока что.       И тут же, словно опомнившись, добавила более мягким тоном:       — Просто… я хотела, чтобы ты знала. Я всегда ценила твой ум и твою преданность работе. Но кажется, за этим скрывается нечто большее. Нечто, что меня очень привлекает.       Вздохнув, я сглотнула вязкий ком в горле и произнесла неуверенно:       — Я… Я думаю, что мне нужно время, чтобы это переварить.       Произнесла первую пришедшую в голову отговорку. Эльвира, похоже, была немного сбита с толку моей реакцией, но кивнула в знак понимания.       — Конечно, Венера. Я никуда не тороплю тебя. Просто… постарайся сделать правильный выбор, Вельтш – не та, на кого стоит тратить своё драгоценное время.       С этими словами она отошла обратно к своему столу, оставив меня стоять в оцепенении посреди кабинета с ощущением, будто я только что пережила землетрясение.