Глава 24. Я и бал
12 августа 2025 г., 07:00
Неделя до Бехтеревского бала пронеслась в режиме «уклонение от ракет». Кабинеты начальниц я посещала, как заминированное поле, стараясь не наступить ни на одну из мин – заигрывающих взглядов, двусмысленных намеков и случайных касаний. Работы на меня свалилось столько, что я перестала отличать скамейки от канделябров, а список гостей бала снился мне в кошмарах, где вместо фамилий были лица Вельтш и Ахметшиной, которые синхронно тянули ко мне руки.
Ах, эта Ахметшина! Вопреки моим ожиданиям, она оказалась настоящей мисс Романтика. Каждое утро на моем столе красовался букет – от скромных ромашек до помпезных роз, а в мессенджере меня ждали комплименты, от которых краснели не только уши, но и кончики пальцев. Вельтш же действовала по старинке – заваливала отчетами и организационными вопросами, видимо, считая, что лучший способ завоевать женщину – это лишить ее сна и свободного времени. Но, справедливости ради, в прошлом году она действительно спасла меня от голодной смерти, когда, узнав о моих финансовых трудностях, заполнила мой холодильник стратегическими запасами провизии. Практичность и забота – вот ее оружие.
И вот я разрывалась между цветами и котлетами, комплиментами и отчетами, романтикой и реальностью. С одной стороны, ухаживания Эльвиры льстили моему самолюбию, и я, не буду врать, иногда ловила себя на мысли, что неплохо бы поддаться ее чарам. С другой – тянуло к Агате, к ее сильному характеру и скрытой нежности, к той самой «двери», которую она когда–то захлопнула, но отголоски которой до сих пор звучали в моем сердце.
В итоге я чувствовала себя как буриданов осел, только вместо двух стогов сена у меня были две начальницы, каждая из которых манила по–своему. Приходилось лавировать, увиливать и отшучиваться, стараясь не дать ни одной из них ни единого повода для ревности. В свободные минуты я мечтала о тихом отпуске на необитаемом острове, где единственной моей проблемой было бы выжить, а не разбираться в хитросплетениях начальственных чувств.
К вечеру перед балом я сидела в своем кабинете, уставшая и измученная, как будто не организацией мероприятия занималась, а лично таскала рояль на третий этаж. В голове крутились мысли о бале, о Вельтш, об Ахметшиной и о том, как избежать катастрофы. Одно я знала точно: Бехтеревский бал должен был стать триумфом, несмотря ни на что. И после него я планировала взять отпуск. Очень длинный отпуск.
***
Предвкушение бала витало в воздухе, ощутимое, как электрический разряд. В кабинете инженеров царила женская суета. Мальчишек, а точнее одного Сашку, мы выдворили еще полчаса назад под дружный хохот. Лена возилась с непокорной молнией на спине у Нади, а я крутилась перед зеркалом, пытаясь поймать удачный угол. Платье я выбирала долго и тщательно, понимая, что этот вечер может решить если не все, то многое. Темно–синий бархат облегал фигуру, подчеркивая изгибы, а длинный разрез на бедре намекал на дерзкий характер. Дополнила образ нитка жемчуга и высокие каблуки – total black, как я про себя окрестила этот наряд. В зеркале отразились Лена в воздушном платье цвета шампанского и Надя в строгом, но элегантном изумрудном. Мы были как три грации, каждая в своей стихии. Последние штрихи – поправить прическу, освежить макияж – и вот мы готовы к выходу в свет. В самый разгар нашей подготовки в кабинет вошла Ахметшина. На ней было элегантное платье в пол, сшитое из черного кружева. В свете ламп оно мерцало, словно усыпанное звездами. Волосы, обычно собранные в строгий пучок, сегодня были распущены и небрежно уложены крупными волнами. — Ну что, дамы, все готовы? — спросила она, обводя нас оценивающим взглядом. Ее взгляд задержался на мне. Я почувствовала, как щеки заливаются краской. В ее глазах читалось восхищение, смешанное с… собственничеством? Как будто она смотрела на меня не просто как начальница, а как… любовница. На мгновение мне показалось, что время остановилось, и мы остались одни в этом кабинете, а Лена и Надя превратились в декорации. — Бал начинается через пятнадцать минут, — добавила она, прервав наше молчаливое противостояние. Ахметшина окинула нас еще одним взглядом и, слегка улыбнувшись, вышла из кабинета. После ее ухода воцарилось напряженное молчание. Лена и Надя переглянулись, а я попыталась скрыть смущение за слоем пудры. — Похоже, сегодня будет жарко, — прошептала Зайчикова, и я не могла с ней не согласиться. Едва за Ахметшиной закрылась дверь, Лена присвистнула: — Ну ты даешь, подруга! Похоже, у тебя тут настоящий гарем намечается. Я отмахнулась, стараясь не выдать своего волнения. — Да бросьте, просто предбалльная нервозность у начальства. И вообще, хватит сплетни распускать, нам пора. Быстро подхватив сумочку–клатч, я решительно двинулась к двери. Лена и Надя, переглянувшись, поспешили за мной, словно опасаясь, что я в последний момент передумаю и сбегу. Когда мы вышли из кабинета, нас обдало прохладным вечерним воздухом. На улице уже стемнело, и территория больницы преобразилась до неузнаваемости. Гирлянды разноцветных огоньков, рассыпанные по деревьям, создавали сказочную атмосферу. Площадь перед главным корпусом превратилась в настоящий бальный зал под открытым небом. Сотни людей в вечерних нарядах, как яркие бабочки, кружились в танце, беседовали и смеялись. Звуки вальса, доносившиеся из оркестра, придавали всему происходящему ощущение нереальности. Казалось, мы вдруг переместились во времени и оказались на светском приеме где–нибудь в Петербурге XIX века. Я даже не удивилась бы, увидев Пушкина, прогуливающегося в цилиндре с тростью. Мы с девочками замерли на несколько секунд, ошеломленные увиденным. Лена восторженно ахнула, а Надя, обычно сдержанная, не смогла скрыть улыбку. — Ничего себе размах! — выдохнула она. Я же, пытаясь взять себя в руки, вспомнила о своей роли в этом балагане. — Так, девочки, собираемся! Нам пора занимать позиции. Протиснувшись сквозь толпу, мы направились к месту сбора участников вальса. И вот она, кульминация вечера, ради которой я мучилась последнюю неделю. Заведующий первым женским отделением, Николай Владимирович, уже стоял на своем месте и, кажется, репетировал речь перед зрителями. Надо признать, в смокинге и бабочке он выглядел довольно комично, особенно с его неизменной залысиной и слегка безумным взглядом. Всю подготовку к выходу он сыпал какими–то своими, медицинскими шуточками, понятными только ему одному, а я, как прилежная ученица, кивала и улыбалась, делая вид, что мне безумно смешно, хотя ни черта не понимала. — Ну что, голубушка, готовы к триумфу? — пробасил он, подмигивая мне. Я вздохнула и мысленно приготовилась к худшему. И вот заиграла музыка, вальс закружил нас в вихре. Николай Владимирович, как ужаленный, принялся выписывать сложные па, наступая мне на ноги с маниакальным упорством. Каждый раз, когда его тяжелый ботинок приземлялся на мой изящный каблук, он отпускал очередную искрометную шутку из разряда «Чем отличается после смерти мозг психиатра от мозга пациента? Ничем, они оба оказываются зашитыми в брюшной полости». Я старалась улыбаться и делать вид, что мне весело, но внутри тихонько скулила каждая косточка. Перед глазами мелькали лица министра здравоохранения и прочей важной публики, и я молила всех богов, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Наконец, вальс завершился. Николай Владимирович, задыхаясь, поклонился, попутно шепнув: — Что, голубушка, уже успели прочувствовать, как любовь доводит до безумия? Я промолчала, понимая, что сейчас любой мой ответ прозвучит как признание в некомпетентности. Быстро ретировавшись, я поспешила к Лене и Наде, которые, давясь от смеха, наблюдали за моим мучением. — Ну ты даешь! — выдохнула Лена, — я думала, ты сейчас упадешь прямо на министра! Следующим этапом было открытие нашей многострадальной «Психеи». К нашему глубочайшему облегчению, богемный Геннадий все же сотворил чудо. Из бесформенного куска… гхм… мрамора, напоминавшего скорее развалины древнего храма, он высек прекрасную девушку, сидящую на камне. Камень водрузили на пьедестал, и вся эта матрешка, накрытая палантином, дожидалась своего часа в организованной зоне отдыха со скамейками, фонарями и прочими элементами благоустройства. Агата поднялась на небольшую сцену и произнесла трогательную речь о важности психиатрической помощи, о самоотверженном труде врачей и медсестер, о необходимости беречь душевное здоровье. Закончив свою речь, она грациозным жестом сорвала палантин, и миру явилась наша «Психея». На камне, на котором сидела девушка, были выгравированы имена всех главврачей, когда–либо работавших в нашей психиатрической больнице, в том числе и имя самой Агаты Дитриховны. Тут я и всерьез задумалась над словами Сашки, который как–то обмолвился, что Агата просто решила увековечить свое имя в психиатрической летописи. И, черт возьми, у нее это получилось! Официальная часть бала отгремела, словно залп салюта, оставив после себя дымку формальностей и легкое похмелье от пафосных речей. Как только Агата, сияя самодовольством, удалилась в неизвестном направлении, народ ринулся к специально установленным в парковой зоне палаткам и шатрам. Каждый отдел облюбовал свой «уголок счастья», где праздник обещал принять более неформальный, а местами и совсем бесшабашный оборот. Лена и Надя, как две перелетные птицы, дружно направились к палатке хозяйственников, откуда уже доносились радостные крики и звон стаканов. Я, несколько озадаченная таким напором, послушно поплелась следом, гадая, что же такого привлекательного может быть в компании завхоза и электриков. Внутри шатра царил хаос: столы ломились от закусок, в воздухе витал густой аромат соленых огурцов и чего–то подозрительно крепкого, а лица сотрудников сияли от предвкушения веселья. Сашка, заметив нас в дверях, буквально вынырнул из толпы, держа в руках два пластиковых стаканчика с мутной красной жидкостью. — Ну что, пробуем и комментируем! — провозгласил он, протягивая стаканы мне и Наде. Я настороженно принюхалась к своему «угощению». Запах был странным, одновременно сладким и резким, с отчетливыми нотками медицинского спирта. — И что это? — подозрительно спросила я, отводя стаканчик подальше. Сашка даже носом не повел, а лишь одним глотком осушил свой стакан. — Самогонка на апельсиновых корках и каркаде, забористая хреновина, Лапшин пронес, сам гонит, — отчеканил он, довольный произведенным эффектом. Я покосилась на раскрасневшегося Лапшина, который самозабвенно отплясывал под шансон с завхозом. Плечами пожала: что ж, была не была. Глотнула. И тут же поморщилась, словно лимон проглотила. Хвать со стола дольку мандарина, зажевала, стараясь заглушить ядреный вкус спирта. «Забористая хреновина» – это точно подмечено. Надя, последовав моему примеру, тоже пригубила, и только потом, округлив глаза, выдала: — А мы не ослепнем? Сашка, хлопнув ее по плечу, расхохотался: — Вот завтра и узнаем, Надюха! Зайчикова поперхнулась и, закашлявшись, поставила стакан на стол. — Спасибо, экспериментируйте на ком–нибудь другом, — пробормотала она, хватаясь за стакан с компотом. Лена, находясь уже на пятом месяце беременности, брезгливо повела носом. Видимо, почувствовав запах спирта, она едва сдержала рвотный позыв. — Да тут у нас, как в цыганской кибитке, за версту несет паленым пойлом и дешевыми сигаретами, — прокомментировала она, оглядывая окружающих. Ее взгляд остановился на одном из слесарей, который, затянувшись, выпустил облако дыма прямо в воздух палатки. Лена повернулась к Сашке. — Саш, попроси, пожалуйста, Кирилла Максимовича дымить свой золотой лист где–нибудь вне зоны палатки, дышать невозможно. Сашка охотно кивнул и, ловко лавируя между танцующими телами, подошел к Кириллу Максимовичу. Что–то недолго ему говорил, размахивая руками и указывая на Лену. Мужчина, похожий на гнома с желтой от никотина бородой, сначала нахмурился, но потом, видимо, поддавшись убеждениям Сашки, потушил сигарету о ближайшую банку с солеными грибами и отошел к выходу из палатки. Вернувшись, Сашка, самодовольно улыбаясь, потер руки. — Все улажено, дамы! Теперь можно дышать полной грудью. А что это вы такие кислые? Давайте–ка веселитесь, как в последний раз! — Он снова схватил стакан с адской смесью и залпом его опрокинул. Я оглядела этот развеселый балаган и вдруг почувствовала укол тревоги. — Саш, а Агата сюда не заходит? Спалит нас всех с самогоном. Не хватало еще выговора получить. Сашка отмахнулся, словно от назойливой мухи. — Да брось, — махнул рукой Сашка, — она сейчас из своей президентской палатки вряд ли вылезет. Там такое творится, похлеще, чем у нас. Говорят, она новым главным бухгалтером плотно занимается. Ну, ты понимаешь… знакомится с отчетностью так сказать, в неформальной обстановке. Я невольно снова кинула взгляд в сторону палатки начальства. Долго высматривать не пришлось. Агата, словно магнит, крутилась возле пышногрудой блондинки – Екатерины Сергеевны, нашей новой главной бухгалтерши. Они о чем–то оживленно беседовали, Агата при этом лучезарно улыбалась, а Екатерина Сергеевна кокетливо поправляла локон, выбившийся из прически. И тут меня кольнуло что–то неприятное в груди. Ревность? Не может быть! Хотя… не то, чтобы я ревновала, но… как–то неприятно было видеть Агату такой заинтересованной в ком–то еще. Я напряглась, словно струна, готовая вот–вот лопнуть. Глупо, конечно, но факт оставался фактом: я ревновала Агату. Лена, краем глаза заметив мое напряжение, едва заметно покрутила пальцем у виска, посылая Сашке немой укор. Тот, озадаченно взглянув на жену, наклонился к ней и шепнул: — Ну, а что я такого сказал? Они же вроде как…разбежались? Затем, словно опомнившись и повысив голос, обратился ко мне: — Да ладно тебе, Венерка! Как там в старом анекдоте говорится? Директор и главный бухгалтер за столом всегда рядышком! Знаешь, почему? — Он театрально замолчал, выдерживая паузу. — Потому что привыкают сидеть вместе! Сашка залился громким, развязным смехом, но Лена тут же толкнула его локтем в бок, укоризненно взглянув. Семенов, потирая ушибленное место, с юмором вздернул брови: — Ну, а чего? Вы в шутку–то врубились? Сидеть вместе… в тюрьме! За растрату, за махинации всякие! Он снова захохотал, но на этот раз его смех прозвучал натянуто и немного виновато. Я, внутренне кипя от раздражения, бросила на него испепеляющий взгляд. — Ну и дурак ты, Саня, — процедила я сквозь зубы и, резко развернувшись, вышла из палатки, оставив за собой шлейф недовольства. Слова Сашки ничуть не успокоили, а лишь подлили масла в огонь. Не то чтобы я всерьез восприняла его бред про тюрьму, но мысль о том, что Агата «знакомится с отчетностью» нового бухгалтера в неформальной обстановке, не давала мне покоя. Стоя в стороне от шумного веселья, я продолжала исподтишка наблюдать за Агатой. Та будто и не подозревала о том, что я своим взглядом готова была уже дыру прожечь между её глаз. Она все так же оживленно беседовала с Екатериной Сергеевной, ее глаза светились каким–то нездоровым блеском. Я чувствовала, как во мне нарастает какая–то странная смесь ревности, досады и… обиды? Да, пожалуй, обиды. Обиды на то, что Агата так легко забыла про меня, хотя буквально недавно снова признавалась в любви. Словно заправский снайпер, я, вопреки здравому смыслу, продолжала следить за каждым движением Агаты. В душе боролись противоречивые чувства: с одной стороны, я понимала абсурдность своей ревности, с другой – не могла справиться с внезапно нахлынувшей волной собственничества. «Ну и дура же я,» — подумала я, с досадой поджав губы. Но оторвать взгляд от Агаты все равно не могла. Ну и что, что мы расстались? Вернее, как расстались… вроде как перестали спать в одной кровати и обмениваться душераздирающими SMS–ками в три часа ночи. А чувства? Куда их денешь? Я же уже почти смирилась с тем, что Агата – прирожденная садистка, а я, видимо, мазохистка со стажем. И вот, пожалуйста, стою тут, как последняя идиотка, и ревную ее к какой–то бухгалтерше с силиконовыми имплантами. Смешно, право слово. Хотя, если честно, совсем не смешно. Бесит! Бесит ее довольная физиономия, бесит этот натянутый смех, бесит сама эта Екатерина Сергеевна, кокетливо поправляющая свои крашеные кудри. Да что она вообще в ней нашла? И тут, как назло, мой взгляд пересекается с взглядом Ахметшиной. Эльвира, кажется, уловила всю глубину моего душевного смятения. Сидит, ухмыляется, как чеширский кот, и сверлит меня своими глазками. Ах, ты все видишь, да? Ну, конечно, как же ты могла пропустить такую драму! И, словно прочитав мои мысли, она, покачивая своими покатыми бедрами, направляется прямиком к Агате и этой бухгалтерше. И вот, пожалуйста, еще секунда – и она уже вовлеклась в их разговор. О чем они там щебечут? Наверняка Агата травит свои фирменные байки про пациентов, а эти две хохотушки закатываются от смеха. Да чтоб вас всех! Смотрю на эту идиллическую картину и чувствую, как во мне закипает какая–то совсем уж нездоровая злость. Что это вообще такое? Я ревную их обеих? Да быть такого не может! Ахметшина и Вельтш – это же атомная смесь! Еще недавно они были готовы грызть друг другу глотки из–за меня, а теперь стоят, обнявшись, и что–то там шепчутся. «Воронцова, да ты совсем свихнулась!» — мысленно ору я на себя, пытаясь унять этот безумный вихрь эмоций. Надо брать себя в руки, Венерка, иначе ты сейчас натворишь дел. Например, вылью на эту блондинку стакан «забористой хреновины» или, что еще хуже, влезу в их милую беседу и начну нести всякую ахинею. Надо срочно что–то предпринять. Отвлечься, сменить обстановку, выпить чего–нибудь… безалкогольного, разумеется. Хотя, может, и не стоит отказывать себе в удовольствии немного расслабиться? Главное, не опозориться на всю психушку. А то наутро будет стыдно смотреть в глаза Агате. Вернее, в спину Агате, потому что, судя по всему, на меня ей теперь плевать с высокой колокольни. Разворачиваюсь и решительно направляюсь обратно к хозяйственной палатке. К черту этот балаган, к черту эту ревность, к черту этих женщин! Надо просто выкинуть обеих из головы и начать жить дальше. Да, вот именно так!
