Семь дней на дне океана.

— Куда ты так вырядилась, Саня?       Я остановилась в дверном проеме. На моих ногах были ботинки с штиблетами, сверху — пальтишко в заплатках, под ним — застиранный банлон. Непримечательная, не моя одежда. Бедная, не по году, не по росту: все висело на мне расхлябано, чужеродно, и я сама себя ощущала чужой, не принадлежащей этому миру. — Все туда же. — Нет смысла искать такие глупые вещи, какие ищешь ты.       Я фыркнула и развернулась на сто восемьдесят одним движением. Опасный жест: Денечка не любила, когда я так делала — это было движение путешественников, а я была любительницей, и я его не заслужила, прямо как не заслужила выслушать ее тайны. Денечка была рослой девушкой непонятного возраста, что-то около пятнадцати и двадцати пяти, и она ненавидела, когда я «ошибалась» и обращалась к ней на она. — Они не глупые. — Снова ты так делаешь!       Я подошла вплотную к часовому шкафу. Всегда, когда я переводила стрелки часов, шугала маятник, а дверца распахивалась — с него летел настолько толстый слой пыли, что в нем можно было спрятаться, прямо как ежику в тумане. Меня удивляло это свойство: ни один предмет в квартире не пачкался также сильно, как часы. Дениска смахивала с них пыль регулярно, но она никуда не уходила. — А разрешения ведь тебе не давали. — Хм, ты прав. Поэтому храни молчание, — я обернулась в последний раз. На моем лице была широчайшая улыбка, а в глазах скакали озорные огоньки: я этого хоть и не видела, но чувствовала всем телом.       Я мастерски перевела все шесть стрелок — секунды, минуты, часы, время, месяц, год; даже умудрилась не порезать пальцы, как оно обычно бывает. Маятник отбил месяц, дверца распахнулась: передо мной появилась лестница из камня, покрытого мхом. На мокрых пещерных стенах были развешены факелы с огнем лазурного цвета, и винтовая лестница уходила вниз, вниз, бесконечно вниз, все закручиваясь и закручиваясь. У меня всегда кружилась голова, когда я смотрела на проход. — А я ведь скажу. — Что ж, придется вновь отбывать вневременное наказание. — Тебе повезло, что оно именно такое… Иначе нашла бы ты свою вещицу, когда тебе стукнуло под сотню. — Мхм, — наклонившись, я шагнула на первую ступеньку. — Это человек. Не вещь. — То-о-о-чно, — протянула Денечка, подходя к часам. Нужно было повесить на них табличку не трогать: иначе я никогда не смогу попасть обратно.       Я вышла из часов на другой стороне. Я никогда не перемещалась далеко вперед или назад. На пару часов, на пару дней… Мне не нужно было идти далеко. Мне нужно было найти ее в тот период, когда она не просто жива: когда она хочет жить. Я проверила столько дат, но ни одна не подошла. У меня начала закрадываться мысль… так, временами, перед сном… О том, что этой даты нет. А я не могла прожить с ней с ее ранних лет, чтобы исцелить, и я не могла переходить совсем далеко назад: мне нужна была она со всеми ее странностями, но без одного фактора. Существовала ли такая она?       Как так получилось, что в мире есть эти часовые шкафы-переходники, но нет зеркальца или блюдца, у которого я могла бы спросить?       Всю свою жизнь она жила по одному адресу. Не уходила далеко: лишь на квартиру ниже, квартиру выше. Я знала о ней все и видела ее в любой период, в любом возрасте. Я больше не могла быть для нее той, кем хотела: любовью, несломимой опорой. Я была ее ангелом-хранительницей, и нам нельзя было быть вместе, потому что я знала о ней все, даже ее будущее, а она — ничего. Ничего обо мне не знала. Ни моего имени, ни цвета моих глаз. Она не знала мой голос, не знала мою прическу; не знала мой вкус в одежде, мои интересы, любимую песню и цвет. Все это я знала о ней, и все это я записала в отдельный блокнот, чтобы не потерять.       Я проверила столько дат… Что решила прийти в ту, в которой ее не стало. Притронуться к смерти или схватить руку, сказать — не режь. Нет, нет, я не знала, как она умерла. Я сюда не приходила, чтобы не плакать. Настало время нам познакомиться: так думала я, пока спускалась по лестнице. Спуск занимает долго. Очень долго. Час или два. Всегда. Это мера предосторожности. Пока идешь, думаешь, правильно ли делаешь, правильно ли выставил время. Если нет — постучи три раза по стене, тебе откроется дверь назад. Я не постучала. Я была здесь. Преодолела весь путь.       У меня не болели ноги, нет. Я уже так много раз бегала по этой лестнице, что она мне стала родной.       Я открыла ее подъезд, поднялась на ее этаж, открыла ее квартиру. Я знала, что сегодня в ней не было никого, кроме нее. Было тихо: я слышала, как скрипели полы подо мной, как сопел кот в зале, как билась муха о стеклопакет. Еще одно последствие хроношествий — все твои чувства обостряются многократно.       Я распахнула ее дверь: она сидела на подоконнике, открытое окно, ноги вниз. Наконец она заметила меня, обернулась. У нее были огромные мешки под глазами: последствия алкоголя и таблеток. Руки плотно забинтованы: я знала, отчасти она это делала потому, что не хотела наносить новые раны.        Ее глаза были широко распахнуты. О, она была в полнейшем шоке… Как и кто к ней мог заявиться? О ней ведь не помнил никто, даже ее мать! Я усмехнулась — это был недобрый смешок. Я была плохим человеком. Я смотрела на то, как она страдает, на то, что она пережила, и я ничего не остановила, хотя могла. Могла. Но почему я этого не сделала? Потому что хотела получить ее такой, целой. Ее настоящую, пережившую весь ад, но не желающую смерти. Разве это было возможно? Это был полный бред, а я все равно хотела. Читала книги и думала: вот, замещение воспоминаний… Если я правильно перемещусь, она не будет помнить убийство своей души, и я… И мы… И я заберу ее с собой. Вот, люди стараются не вспоминать, если у них все плохо, а последствия наступают позже. Я заберу ее и вылечу раньше, чем вылезут последствия! — Привет, — тихо сказала я. Я читала о том, как надо вести разговор с суицидниками, но успела все забыть. — Кто ты? — Твоя ангел-хранительница, наверное. Хотя совсем в этом не уверена. — Надеюсь, ты пришла для того, чтобы проводить меня на небо.       Я помотала головой, подошла ближе. Нельзя было подходить ближе! Я это знала, знала, а подошла все равно, потому что мне надо было коснуться. Удержать на секунду, даже если бы в следующую я отпустила ее на верную смерть. — Нет. Я тебя спасти пришла… — В этом нет смысла. — Смысл есть во всем. — Ни в чем.        Еще ближе. Два шага до нее. Мне осталось два шага. Прыгнуть и утянуть в объятия! Доломать ее, уничтожить, главное — залатать в себе дыру. Я удержала себя на месте. Именно так ощущает себя заяц, когда попал в капкан? — Я ведь не просто кто-то… Я правда могу помочь. — И ты знала меня до… — И я знала… — …И пришла лишь сейчас. Времени не было?        Она не боялась меня, хотя избегала людей. Потому что ничего в ней уже не осталось, да? Нечему бояться, все поглощено плесенью. На моем сахарочке сплошной aspergillus niger, и я с этим ничего не сделаю. — Да? — я невнятно пошевелила плечом.       Что я должна была сказать? Рассказать о своих глупых мечтаниях, тратить наше время? Я хотела ее обнять. И я обняла. Она вздрогнула вся, как будто я была ледяным потоком ветра, волной, накрывающей ее, пока она делала красивую фотографию на пляже. Волной… И я утащила ее на дно. — Хватит… Хватит. — Еще секунду, — а я могла отматывать секунду вечно. На моем пальце был хронопротез: кольцо с острым длинными металлом внизу. Металл вводился в палец, прямо в кость, потом с тебя — спуск и заход наверх по лестнице три раза. За это время все должно было зарасти. Средневековый… Ужасающий протез, позволяющий отматывать тщетные тридцать три секунды назад, но не вперед.       Когда я отпустила ее, она отправилась вниз, а ведь хотела на небо. Ее хранительница пришла без крыльев: забыла дома, как и голову. Я села на подоконник. Почему во мне не осталось чувств? Потому что я прожила ее жизнь, как свою, и знала, что ничего не смогу изменить. Смирилась. Я смирилась. Смирилась со смертью. Ее смертью.        Она распласталась по земле, а снизу нее — кровь. Она напоминала мне хлеб с джемом: тот тоже всегда падает лицом. Она раскинула свои руки, как будто собиралась лететь, как будто я бы одолжила ей свои крылья. Я могла вернуться назад… Снова посмотреть на то, что происходило с ней, сделать выводы. Написать диссертацию? Диссертацию ценой жизни. Мой мир старше ее лишь на пару лет, а в нем такое — норма. Это была бы чудесная научная работа.        Нет, это… Всегда было нормой. — Прости, котенок.       Ее так называла мама, а потом — близкая подруга по переписке. Такая же подруга, как у меня Дениска: притворяющаяся парнем неведомо зачем. Создала котенку образ, чтобы он не убивался от отчаяния. А потом все раскрылось, еще один удар… И удар по мне. Не складывалось у нас ничего, а я продолжала болеть.        Я вернулась домой. — И когда там мое наказание? — Вещь-то нашла? — Потеряла.        Денечка многозначительно кивнула. Мое наказание вступало в действие через неделю. Срок — десять лет вневременной тюрьмы. За неоднократное нарушение кодекса хроношествий.