Paradise Under Tiles

— Сука. Я только что понял, — Танос приподнялся с ковра, на котором валялся последние четыре часа, жуя мармеладного мишку. — Мы просрали жизнь, Нам-Гю. — Мм, — отозвался Нам-Гю, не отрывая взгляда от потолка, где ему сейчас казалось, как медленно тает Вселенная. Он шевельнул пальцем. — Ты просрал. Я просто рядом стоял. Комната была накурена до уровня оранжевой тревоги. Где-то в углу мигал гирляндой вьетнамский кот, на полу валялись пачки снеков и раскуренный «Джон Уик» с крошками на обложке. — Чувак, — Танос встал резко, и почти сразу сел обратно. — Нам нужен… кемпинг. — Ты сдохнешь от комаров. — Зато умру в горах. Как мужик. Под елью. С почкой, которую сожрала белка. Нам-Гю прикрыл глаза. — Иди в жопу. Танос не обиделся. Он уже набирал в телефоне «купить палатку дешево». --- — Это не палатка. Это грёбаный кондом на троих, — Нам-Гю бросил на землю скатанный в шар нечто подозрительно китайского производства. — Инструкция же на английском. Easy set-up, — Танос был на удивление бодр, в шортах с ананасами и футболке с надписью God left the chat. — Я смотрел видос. Там мужик всё одной рукой ставил. — Я сейчас тоже одной рукой тебе поставлю. В глаз. Они стояли у какого-то лесного массива, где было больше муравьёв, чем кислорода. Машину пришлось оставить внизу, потому что Танос «уверен, там съезд». Съезд оказался обрывом. Нам-Гю матерился весь путь вверх, особенно когда у него из рюкзака выпала зажигалка, и Танос сказал: «Ну и ладно, костёр можно от трения». Солнце било в глаза, рюкзак натирал, трава липла к ногам, и вообще, если честно, жить было ошибкой. — А где еда? — спросил Нам-Гю с подозрением. Танос обернулся. — Я взял чипсы. Две пачки. И пастилу. — Мы в ебенях. Где ближайший магазин? — Навигатор говорит: «чёрт его знает». Прямо так и пишет. — Сдохнешь первым. — Бро, но с хорошей пастилой. --- Костра не было. Воды не было. Нам-Гю пил из ручья, потом долго плевался. Танос пробовал развести огонь, натирая палку об палку, пока не сжёг себе мозоль. В итоге, они просто лежали у палатки — один с телефоном, на котором не ловило, второй с камнем, который он назвал «Боб». — Я думал, кемпинг — это духовно, — пробубнил Танос. — Костёр, гитара, откровения. — У тебя откровение будет, когда я тебя задушу твоими носками. Если они, блядь, ещё раз окажутся у меня на лице. — Это был знак дружбы, — Танос фальшиво всхлипнул. — В древности мужчины обменивались ароматами. Это культурно. — Иди нахуй, ароматный ты мой. — Танос. — М? — Это. Не. Палатка. — Почему ты так думаешь? Нам-Гю молча ткнул пальцем в странное сооружение, которое Танос собрал за тридцать минут, пять нервных срывов и один удар молотком по собственному колену. Палатка стояла… ну как «стояла»… скорее, зависла в пространстве между двумя кустами и веткой, нагло смотрела на них молнией вверх и слегка вздрагивала от ветра, будто ей самой было стыдно. — Это на одного, Танос. На. Одного. — Ну... может, мы оба влезем? Типа, сжаться. Как сардины. Или креветки. — Если ты попытаешься залезть внутрь, я засуну тебя в чехол от палатки и скину в овраг. Танос склонил голову, задумчиво. — Ну, это, конечно, будет приключение… Но я запишу, что ты токсик. --- — Слушай… — Что? — Ты мог бы не толкаться жопой? — Это не моя жопа. Это твоя жопа. — Моя не такая квадратная. Их спальные мешки переплелись, как два пельменя в кипятке. Пространства хватало, если лечь в обнимку и не дышать. Танос, разумеется, дышал. Громко. Как бычок в июле. Нам-Гю уже минут двадцать думал, как задушить его с минимальным шумом. — Я могу уйти спать на воздух, — предложил Танос мирно, — но там белка. — Белка не захочет тебя трогать. У неё, в отличие от меня, есть инстинкт самосохранения. — Холодно же. Мы обогреваем друг друга телами. Как в фильмах. — Как в фильмах про суды и обвинения в домогательстве, да. Танос зашевелился. — Окей, давай так: я сдвигаюсь на пять сантиметров влево и не издаю ни звука. — Сделай это. — ...но если я замёрзну, ты будешь чувствовать вину до конца жизни. — Отлично. Я коллекционирую вину. Поставлю тебя на полку между «разбил пульт» и «не спас кота соседа». --- Солнце врывается в палатку, как насильник. Внутри— духота, пар, пыль, и запах — как после бани, в которой сдохли три хомяка. Нам-Гю открывает глаза, и первое, что он видит — Танос, спящий с открытым ртом, из которого вывалилась жвачка. — Господи. — Он пытается выбраться из мешка. — Я в аду. Он встаёт. Пинает Таноса. — Вставай, блядь. Ты храпел так, что ворон сбил. — Это не я. Это… шорох ветра… — И ты ещё бормотал во сне. Что-то про «где моя колбаса». — Бля, так она и правда где? Они выбегают к рюкзаку. Колбасы нет. Ни крошки. — Ну всё, — мрачно говорит Танос. — Это война. — Ты же понимаешь, что это была белка. — Я знаю. Я видел её глаза. Хитрая сука. Она вернётся. Мы должны быть готовы. Танос уходит в лес с карманом, набитым арахисом. Нам-Гю закуривает. — Он выкурил все мозги ещё в городе. --- — Я всё продумал, — сказал Танос, когда вернулся из леса с видом человека, который только что построил катапульту из вилки, трусов и ветки. — Эта тварь больше не пройдёт. — Кто не пройдёт? — спросил Нам-Гю, не поднимая головы. Он сидел у костра и смотрел, как сосновая иголка медленно плавится на жестяной крышке от пива. — Белка? — Не белка. Боевая единица с хвостом. У неё стратегия. Она выследила нас. Увела пищу. Завтра — спальники. Потом — свобода. — Ты под спайсом? — Немного. Он действительно был не совсем трезв. И выглядел при этом подозрительно уверенным. В руке у него была пластиковая бутылка, в ней — орех, подвешенный на нитке. На другой стороне — банка с арахисовой пастой. Всё это было соединено каким-то колхозным макраме и выглядело, как смертельная ловушка для очень глупого енота. — Это что, блядь, такое? — Ловушка. Операция «Ореховое Возмездие». — Тебя надо сдать в лесную психушку. — Завидуй молча. --- — Она пришла. — Кто? — Белка. Я видел, как она посмотрела мне прямо в глаза и… усмехнулась. — Танос, ты сорок минут пялишься в дерево. — Да потому что она там, блядь! — Танос встал. — Я чувствую её энергию! Она рядом! Она жрёт мой арахис! Падаль! Он бросился в кусты с криком, размахивая веткой, как шаман в запое. Нам-Гю остался один. Он глубоко вздохнул, посмотрел на небо. — Почему я… сука, почему именно я? Он пошёл к реке умыться. --- — АААААА! — ЧТО?! — Танос вылетел из кустов, споткнулся, выронил свою ловушку, и влетел в дерево. — Ты что, умер?? — Я УПАЛ В РЕКУ, УРОД! — ЧТО?! — НОСКИ МОИ УПЛЫЛИ, БЛЯТЬ! — НОСКИ?! — И ТЫ, СУКА, СТРОИШЬ ЛОВУШКИ, А Я МОКРЫЙ, КАК МЫШЬ! Танос, увидев Нам-Гю — промокшего, злого, с листьями в волосах и одной штаниной, поднятой до колена, — заржал так, что сел в муравейник. И понял это только через полминуты, когда задница начала гореть. — ААААА! — ЧТО ТЕПЕРЬ? — ЖОПУ ЖГУТ, СУКИ!! Нам-Гю рухнул на землю от смеха. Танос катался рядом, пытаясь стряхнуть с себя муравьёв, но выглядел так, будто танцует "гопака в аду". — Это… худший… — выдохнул Нам-Гю. — Отдых в жизни. — Я… счастлив… — выдохнул Танос, стягивая штаны. — Это… свобода! --- Костёр всё-таки разожгли. На шесте сушились носки Нам-Гю, как флаг поражения. Танос сидел, завёрнутый в спальник, и прикладывал подорожник к жопе. — Мы так и не поймали её, — сказал он с лёгкой грустью. — Белку. — Может, это и к лучшему. Иначе ты бы её усыновил. — Я дал бы ей имя. И построил маленькую крепость из палочек. — Господи. Убей себя. — Поздно. Я уже почти миф. Нам-Гю посмотрел на него. Потом — на небо. И впервые за всё время сказал: — Ладно. Завтра я жарю картошку. А ты хоть раз, блядь, не ис порти ужин. — Обещаю. — Как человек. — Как… белка. — Пошёл нахуй, Танос. --- — Нам-Гю… у нас проблема. — ТАНОС. — Ну, я же не специально, честно. — Ты ЗАБЫЛ БЕНЗИН. — Ну… да. Они стояли у машины, готовые наконец-то свалить из леса, когда Танос, жуя мюсли, сказал ту самую фразу. Нам-Гю уронил рюкзак, встал в позу «я сейчас либо начну орать, либо начну убивать, либо оба варианта». — Ты сказал: «всё под контролем». — Так я взял воду! — МЫ В ЛЕСУ. ЭТА ХУЙНЯ ПРЯМО ИЗ ЗЕМЛИ ТЕЧЁТ. — Но эта в бутылке. Нам-Гю отошёл. Повернулся. — Я пойду… я пойду бить головой дерево. — Возьми шлем. — Пошёл ты. --- — О, смотри. — Что ещё, блядь? — Кот. Действительно, из-за кустов вылез полосатый упитанный кот. Смотрел как-то… с осуждением. Будто знал, через что они прошли. Он подошёл к Таносу, потерся о его штанину, посмотрел на Нам-Гю. — Ну всё, — вздохнул Нам-Гю. — Только тебя, пиздюк, нам и не хватало. — Мы назовём его… Полторашка, — заявил Танос. — Потому что у него пузо как у бутылки. — Лучше назовём его «Моя последняя капля». — У него добрые глаза. — У него взгляд, как у моей учительницы по алгебре, которая ставила двойки без слов. Мне страшно. --- Они кое-как дотащили машину до деревни на спущенном колесе и с котом, сидящим на приборке. Местный дед дал бензин. За банку тушёнки. Танос дал тушёнку, не спросив Нам-Гю. Нам-Гю хотел ударить его банкой. Но не стал. Потому что Танос улыбался. Вот так — по-дурацки, искренне, с глазом, заклеенным пластырем (вчера — шишка от ветки), с грязными ногтями и листьями в волосах. И впервые за всю поездку — Нам-Гю тоже улыбнулся. Почти. Краешком губ. Но это была улыбка. — Поедем домой? — спросил Танос. — Ты вообще понимаешь, что у нас нет адреса? Мы не писали записку, где мы. У нас нет сигнала. — Ну… тогда будет не дом, а следующая точка маршрута. — Если ты скажешь слово «байдарки» — я выброшу тебя из окна. — …в следующий раз мы возьмём параплан. — Сука, Танос. --- Палатка осталась в лесу. Заброшенная. Мятая. Наполовину съеденная белкой. Но рядом, на дереве, мелкими буквами выца рапано: «Были. Не поняли, зачем. Но было весело. 2 дебила + 1 кот.»