Всё началось с тебя

      Драко сидел в гостиной, укачивая Скорпиуса, который, несмотря на ранний час, никак не хотел засыпать. Ему уже почти два месяца, и Малфой начинал различать, какие звуки означают голод, а какие — просто желание общения. Сейчас сын лежал в его руках, глядя на отца широко открытыми, немного хмурыми глазами, как будто тоже чувствовал его внутреннее напряжение.       Скорпиус всё-таки заснул, уткнувшись в плечо отца, а Драко осторожно переложил его в колыбельку, накрыл пледом и опустился рядом в кресло. Он пытался читать, но взгляд упорно возвращался к телефону на столе. Он не звонил уже полдня, убеждая себя, что это только усилит его тревогу… но всё равно снова взял устройство в руку и проверил — никаких сообщений.       Четыре дня. Четыре. Чёртовых. Дня.       Гермиона уехала и обещала, что, вернувшись, они вместе отпразднуют его победу. Тогда это казалось чем-то между шуткой и нежным обещанием. И он верил ей. А теперь — тишина. Ни письма, ни совы, ни патронуса, ни даже короткого сообщения.       Драко позвонил ей на телефон. Вновь: абонент вне зоны доступа.       Он звонил в больницу, где она работала — ему вежливо сообщили, что доктор Грейнджер в отпуске.       Его попытка попасть к ней через камин окончилась ничем — соединение с её квартирой было закрыто. Он попробовал ещё раз. И ещё. Тишина. В груди начало холодеть.       — Гермиона, — пробормотал он вслух, — что, чёрт возьми, случилось?       Он встал, прошёлся по комнате, снова глянул на сына, который спал безмятежно, стиснув крошечный кулачок. Она бы не исчезла просто так. Он бы это почувствовал. Он знал бы. В течение всей той недели он не видел в ней даже намека на желание оборвать контакт. И, в конце концов, она сама предложила встретиться снова. Это было искренне. Он это знал. Но сейчас… сейчас он чувствовал, как подступает тревога. И впервые за долгое время — беспомощность.       «Ну и плевать на гордость».       Он вдохнул и направился к письменному столу. Вытянул палочку.       — Expecto Patronum.       Из кончика палочки вырвалось серебристое облако, которое через мгновение обрело форму — величественный ястреб расправил крылья, готовый нести его послание. Голос Драко был чуть глухим от сдерживаемых эмоций:       — Здравствуй, Джиневра. Гермиона не выходит на связь. Ты не знаешь, где она? Я хотел поблагодарить её за оказанную мне помощь.       Патронус рванулся в путь, растворяясь за окном в утреннем воздухе. А Малфой вернулся в кресло и остался ждать. Минуты тянулись медленно. Он не отрывал глаз от камина, от двери, от телефона.       И вот — он почувствовал знакомую дрожь в воздухе. Свет в гостиной будто сгустился, и перед ним появилась серебристая лошадь — изящная, внимательная.       Она заговорила голосом Джинни:       — Здравствуй, Малфой. Я не знаю, где Гермиона. Я пыталась с ней связаться, но она недоступна. Каминная сеть закрыта. Я приходила к ней, но дверь мне так никто и не открыл. Гарри видел её позавчера, сказал, что она взяла документы из архива и ушла домой. Если сможешь связаться с ней, дай знать.       Патронус растворился.       Драко стоял посреди комнаты, стиснув пальцы.       Что происходит, Гермиона?       Где ты, чёрт возьми?       И почему у меня такое ощущение, что ты собираешься исчезнуть — снова?       Он взглянул на сына, спящего с тихим посапыванием.       — Неужели она нас обманула?       Но в глубине души он не верил в это. Не мог.       Он знал, что она не из тех, кто уходит без причины. А значит… причина была. И, возможно, не самая безобидная.       — Ну что, Скорп, съездим проверим, не прячется ли наша доктор Грейнджер под одеялом с головой? — пробормотал Драко, аккуратно натягивая на сына тёплый комбинезон. Малыш недовольно заворочался, но как только отец легко погладил его по щеке, успокоился. — Съездим просто убедиться, что всё в порядке.       Он даже сам себе не признавался, насколько глубоко сидит эта тревога. И злость. Не на Гермиону — на это чувство беспомощности, когда ты не можешь просто взять и попасть к человеку, который стал тебе дорог. Когда все заклинания и каминные сети бессильны. Оставался один способ.       Малфой спустился вниз, с ребёнком на руках, и поднял руку, останавливая магловское такси. Через полчаса они уже были в знакомом районе Лондона. Дом Гермионы. Он столько раз бывал здесь, и раньше — двери сами будто распахивались навстречу. А теперь…       Он вошёл в подъезд, держа сына на одной руке, и тут же столкнулся с пожилой женщиной в шляпе с ярко-розовой лентой. Та с интересом уставилась на него и воскликнула:       — О! Это вы, подружка Гермионы, которой она помогает с младенцем!       — Простите? — приподнял бровь Драко, стараясь не выдать раздражения.       Женщина замялась, покраснела:       — Ой, мысли вслух. Просто… вы и ребёнок, и Гермиона — такая заботливая. Не обижайтесь.       — Всё в порядке. Не подскажете, Гермиона дома?       Женщина закатила глаза:       — Если судить по тому, как кто-то громко кричал «да гори огнем всё», а потом с грохотом уронил что-то тяжёлое — то да. Дома.       — Спасибо, — кивнул Малфой, уже делая шаг к лестнице.       — Отцы-одиночки такие… ммм… трогательные, — добавила она чуть мечтательно ему в спину.       Он решил это проигнорировать. Поднялся к её двери. Постучал. Раз, второй. Тишина.       — Гермиона, — сказал он негромко, но твёрдо. — Я знаю, что ты дома. Твоя соседка сдала тебя с потрохами.       Тишина.       Он выдохнул и прижался лбом к косяку, стараясь говорить мягко:       — Грейнджер… Я не хочу навязываться. Я пришёл только потому, что переживаю. Правда. Я не знаю, что случилось. Чем я тебя обидел. Если я сделал что-то не так — прости. Только прошу, ответь хотя бы Джинни. Она переживает. Да, я общался с Уизлеттой. Удивительно. Не правда ли?       За дверью было глухо, но Драко знал — она там. И слышит каждое слово.       — Я не знаю, что произошло, но мне правда жаль. И знаешь… всё можно пережить. Нет ничего, с чем бы человек не справился. Будь то магл или волшебник. Я знаю, о чём говорю. Иногда просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Иногда…— он слегка улыбнулся, хоть сердце сжималось, — …нужно поговорить. Чтобы стало легче.       Он замолчал. И в эту тишину вдруг тоненько, почти жалобно, заплакал Скорпиус. Драко опустил взгляд на сына, подкачал его на руках и прошептал:       — Шшш… всё хорошо, малыш. Мы просто… зашли узнать, как наша Гермиона. Всё в порядке.       Он стоял ещё мгновение. Надеялся. Ждал. Но за дверью всё было так же тихо. Ни шагов, ни слов. Лишь, возможно, где-то совсем близко — затаённое дыхание.       Драко вздохнул. Прижал сына к себе чуть крепче и развернулся, не в силах больше выносить молчание.       — Пойдём домой, Скорп. Мы хотя бы попытались…

***

      Стук в дверь прозвучал неожиданно. Он словно пробился сквозь пелену тишины и бесконечного шороха страниц, который сопровождал Гермиону последние дни. Она застыла. Не шелохнулась. Просто прислушалась. И когда услышала знакомый, до боли знакомый голос — сердце оборвалось.       — Гермиона, я знаю, что ты дома. Твоя соседка сдала тебя с потрохами.       Она сжала листы пергамента в пальцах, не замечая, как они мнутся. Ее дыхание сбилось, и слёзы, будто дожидавшиеся сигнала, тут же подступили к глазам.       «Зачем он пришел…»       Она не ожидала этого. Ни в коем случае. Он же не должен был… Но он стоял там. По ту сторону двери. И говорил.       — Грейнджер… Я не хочу навязываться. Я пришёл только потому, что переживаю. Правда. Я не знаю, что случилось…       Глаза жгло от сдерживаемой соли. Она слышала каждую его интонацию, каждое слово. А вместе с ними — его волнение. Его боль. И заботу.       Она не хотела никого игнорировать. Просто так получилось. Все эти дни она словно тонула — под слоем цифр, диагнозов, чужих историй, под грузом выбора, который никогда не давался ей легко. Слишком много боли, слишком много риска. Ни одного успешного случая. Ни одного.       Только имена, превращённые в шрамы: Сет Риверс, 1987 — потеря магии, добровольная изоляция. Лорел Лайтен — безумие. Джеймс Хартли — самоубийство.       Всё это впивалось в неё, как иглы, и парализовывало.       «Какой же ужас я задумала… И ради чего?»       Но теперь, когда за дверью раздался этот голос, спокойный, упрямый, полный… заботы — что-то внутри пошатнулось. Он не злился. Не требовал объяснений. Он просто переживал.       — Я пришёл только потому, что переживаю. Правда. Я не знаю, чем обидел тебя. Если сделал что-то не так — прости…       Её губы задрожали.       — Только прошу — ответь хотя бы Джинни. Она переживает…       И он замолчал. Лишь на секунду. А затем сказал то, что стало для неё последней каплей.       — И ещё… знай. Всё в этой жизни можно пережить. Нет ничего, с чем бы человек не справился. Будь то магл… или волшебник. Я знаю, о чём говорю. Иногда… нужно просто поговорить. Чтобы стало легче.       Гермиона прижала кулак к груди. Его голос, его слова — её же слова, сказанные когда-то ему, в тот вечер на его кухне, когда она вновь увидела, как искренне он умеет быть уязвимым.       «Ты даже не представляешь, как мне сейчас нужно, чтобы кто-то был рядом».       И тут — тоненький, сбивчивый, почти обиженный плач. Скорпиус. Её крошечный друг. Он тоже здесь. Он скучает. Он зовёт.       Что-то внутри сорвалось. Как пружина, закрученная до предела, внезапно отпустила. И Гермиона, не давая себе времени на сомнения, подскочила к двери и распахнула её.       На лестничной площадке, в тусклом жёлтом свете лампы стоял Драко. Спиной к ней. А на руках, уютно прижавшись к отцу, хныкал маленький Скорпиус.       Она смотрела на них — и в груди что-то болезненно защемило.       — Драко… — прошептала она тихо, почти не веря, что голос всё ещё слушается.       Он замер. Медленно повернулся.       Их взгляды встретились. Он будто не сразу поверил, что она — правда здесь. Что дверь открыта.       Драко стоял перед ней, напряжённый, но стараясь казаться спокойным. Он протянул руку, слегка коснувшись подушечки пальцев её щеки — тёплой и влажной.       — Ты плакала? — спросил он тихо, почти шёпотом, будто боялся, что его голос разрушит хрупкое пространство между ними.       Гермиона кивнула, не глядя ему в глаза. Её губы дрожали, но она держалась. Как всегда — до последнего.       — Я… я сделал что-то не так?       Она покачала головой, почти незаметно, будто даже это движение давалось ей с трудом. Драко смотрел на неё, растерянный. Его пальцы всё ещё касались её кожи — тонкой, как пергамент, под которой пульсировала боль.       — Гермиона… — он сделал шаг ближе. — Пожалуйста. Скажи мне, что происходит. Я просто… я не понимаю.       Медленно, молча, она протянула руки к Скорпиусу. Он чуть вздрогнул, как будто не ожидал этого жеста, но без единого писка оказался у неё на руках. Гермиона прижала его к себе, вдохнула запах младенца — молочный, сладкий, до боли родной — и поцеловала крошечный лобик.       — Пройдём, — выдохнула она.       Он вошёл, медленно, будто в чужой мир. Закрыл за собой дверь и двинулся вглубь квартиры. В гостиной царил творческий хаос: на столе и полу — десятки бумаг, книги, схемы, графики, диаграммы. Листки с примечаниями, везде её почерк. Он поднял один из них. Прочёл:       «…перезапись ядра. Случай №7. Тяжёлые осложнения. Пациент не выдержал магической нагрузки. Распад клеточной структуры через 48 часов».       Драко похолодел. В груди возникла пустота.       — Гермиона… — он обернулся. — Зачем тебе эти исследования?       Она молча уселась на диван, удерживая Скорпиуса у груди. Он зашевелился, немного всхлипнул — и Гермиона тут же начала покачивать его, едва слышно напевая что-то, может быть, колыбельную. В её голосе звучала бесконечная нежность… и изнеможение.       — Это может… — она сглотнула. — Это может помочь мне решить одну проблему.       — Что за проблема такая, — резко спросил он, чувствуя, как в нём закипает тревога, — если ты готова пойти на такой шаг?       Она не ответила сразу. Раздела Скорпиуса, сняла с него шапочку, аккуратно отложила в сторону комбинезон. Крошечное тельце у неё на руках чуть дёрнулось, он издал мягкий всхлип и прижался щекой к её груди.       Молчание между ними стало почти осязаемым. В нём было что-то болезненно настоящее, как в первый раз после затяжной ссоры, когда никто не знает, с чего начать.       Гермиона медленно провела пальцем по крохотной ладошке малыша.       — Я не могу иметь детей, — сказала она наконец. Тихо. Но каждый звук — как удар молота по стеклу.       Драко застыл.       — Что?       — После войны… — её голос был ровным, но глаза горели. — После пыток в особняке… Беллатриса. Она наложила проклятие. Сложное, древнее. Оно… наложило печать на мою способность к зачатию. Я не сразу поняла. Надеялась, что это временно. Но… — она улыбнулась, безрадостно. — Это оказалось навсегда.       Он сел рядом. Его лицо побледнело.       — Белла… — прошептал он.       — Она умерла. Проклятье осталось. Его нельзя снять, Драко. Единственный шанс — перезапись ядра. Но это… слишком опасно. Слишком мало шансов. Я изучала всё, что могла найти. Большинство испытуемых не выдерживают. Магия не прощает вмешательства в ядро. Даже те, кто выжил… — она отвела взгляд. — Они больше не были собой.       Драко опустил голову. Он не знал, что сказать. Всё в нём протестовало — против этого знания, против её воли, против того, что когда-то сделала его собственная тётка.       — Поэтому ты держалась от нас подальше, — медленно сказал он. — От меня. От него.       Гермиона кивнула. И впервые за всё это время слёзы снова появились в её глазах — тяжёлые, как свинец.       — Потому что каждый раз, когда я держу его… — она взглянула на младенца, и голос её надломился, — я вспоминаю, что никогда не смогу подарить себе такого, а привязаться к чужому ребенку я не имею права. Но эта призрачная надежда…       Малфой смотрел на неё. Внутри него клубилось столько чувств, что он не мог их отделить: гнев, боль, вина, страх, что Грейнджер рассматривает вариант проведения такого опыта на себе.       Он коснулся её руки.       Гермиона вытерла слёзы, но они появлялись снова, как только она встречалась взглядом с Драко. Скорпиус спал у неё на руках, мирно посапывая, совершенно не подозревая, какое бурное море бушует вокруг него.       Малфой смотрел на неё, губы сжаты в тонкую линию. Он вдруг почувствовал, как поднимается волна чего-то сильного, мощного, как заклинание, рвущееся наружу.       — Ты не должна этого делать, Гермиона.       — Драко… — начала она, но он поднял ладонь, остановив её.       — Послушай меня. Пожалуйста. Просто… дай мне сказать.       Она кивнула, и он продолжил, с каждым словом всё более напряжённо.       — Ты уже потеряла слишком много. Больше, чем кто-либо из нас. Я знаю, что ты не любишь говорить об этом. Но я знаю. — Он сглотнул. — Я знаю, что ты стёрла память своим родителям, чтобы их спасти. И что так и не смогла вернуть всё, как было. Я знаю, что многие из твоих друзей не пережили войну. И я знаю, как это — жить с виной, что ты осталась, а они — нет.       Её губы дрогнули, она снова попыталась вставить слово, но он покачал головой:       — Нет. Дай мне договорить.       Он встал и начал медленно ходить по комнате, как будто двигаться было легче, чем сидеть на диване.       — Ты говоришь, что хочешь это сделать ради надежды. Но ты не видишь, что эта надежда может тебя уничтожить. Перезапись ядра — это не просто риск. Это путь в один конец. Какой бы храброй ты ни была, даже самая сильная гриффиндорка не обязана идти на смерть ради того, чтобы доказать себе… что? Что ты можешь? Что ты должна быть матерью любой ценой?       Он обернулся и встретился с ней взглядом. Его голос стал тише, но от этого только острее.       — Ты не одна. Ты никогда не была одна. Тебя любят. Поттеры, Уизли, все твои коллеги. Все те женщины, которым ты помогла стать мамами. Они несомненно смотрят на тебя как на свет.       Он сделал шаг к ней, остановился перед диваном.       — Даже для меня… — голос дрогнул, — ты стала тем, кто не дал мне сломаться. Когда Астория умерла, когда я остался один с новорождённым сыном… Все отвернулись. А ты… ты осталась. Ты пришла. Ты взяла его на руки, даже когда дрожала. Ты разделила со мной это — тяжесть одиночества. Сомнения. Страх.       Гермиона смотрела на него в полном изумлении. Глаза её были широко распахнуты, как будто она слышала всё это впервые.       — Я не знаю, — продолжил он, — что чувствует женщина, когда ей говорят, что она не может иметь детей. Я, наверное, никогда не пойму. Но я точно знаю: это не конец. Гермиона, в нашем мире тоже есть приюты. Есть дети, которые потеряли родителей. Которые отчаянно ждут любви. Ты можешь стать для кого-то всем. Ты уже стала.       Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он шагнул ближе, присел перед ней на колени, его глаза блестели от сдерживаемых слёз.       — Прошу тебя. Не губи себя ради призрачной надежды. Не уходи. Мир слишком нуждается в тебе. Я слишком нуждаюсь в тебе.       Тишина повисла густая, как туман.       Гермиона опустила взгляд на спящего младенца. Пальцы её дрожали. Она обняла его крепче, прижалась губами к его волосам. Несколько секунд прошло в молчании.       — Я… — прошептала она. — Я изучила десятки случаев. Я ночами не спала, перечитывая отчёты. Надеялась найти хотя бы один успешный. Хоть один шанс. Но…       Она подняла глаза на Драко. Те же глаза, в которых когда-то плескалась огненная решимость Гриффиндора, теперь были полны другой силы — мудрой, горькой, но живой.       — Но теперь… я не согласна. Ни за что. Я не пойду этим путём.       Драко закрыл глаза, как будто в его груди наконец лопнула тугая струна.       Гермиона провела рукой по его щеке — теперь уже её прикосновение было успокаивающим.       — Спасибо тебе. За то, что еще раз дал понять, что мое решение верное.