Путешествия

      Из обледенелых кустов послышался шорох и ойканье. Дилюк вскинул в ту сторону руку с глазом порчи. Стекляшка довольно вспыхнула, как бы учуяв добычу — между ней и тем живым, что чудом уцелело после зачистки лагеря, протянулась незримая нить. Для Дилюка теперь цель была видна, как хорошая мишень. Оставалось лишь пустить в неё заряд.       Он не стал, хотя оставался настороже. — Вылезай. Кусты пошевелились. Не так, как если бы там сидел человек, готовый к атаке. — Вылезай, — повторил Дилюк, — Считаю до…       И осёкся.       Кусты с хрустом разошлись, выпуская того, кто прятался в них. На уже утоптанный снег неловко, боком, вылезла маленькая фигурка. Потом фигурка подняла голову и оказалась ребёнком с пронзительно-красными глазами.

***

— Чертовщина какая-то, — в который раз за прошедшие несколько часов уже сказал Дилюк. — Воспитанные люди таких слов не говорят, — попенял мальчик. Как выяснилось — полная его копия. Только помладше на добрых полтора десятка лет. — Вот и не говори, если воспитанный. — А ты, что, нет? Ты — это выросший я, — резонно возразил он, — А значит, и ты не говори.       Дилюк сам знал, что упрям, как осёл, но вот о том, каких размеров достигало его упрямство, когда он был помладше, уже успел позабыть. Только когда разведённый пару часов назад костёр почти прогорел и начал тухнуть — опомнился и срочно закончил препирательства. Мальчишка после этого стал выглядеть крайне самодовольно: он почитал себя победителем в споре.       Начинать переубеждать его в этом даже не стоило. Желаемого Дилюку всё равно было не добиться, а на новый — и бессмысленный — спор он не хотел тратить ни времени, ни сил.

***

— Как тебя вообще сюда занесло? — спросил он у своей младшей версии. Версия хмыкнула. — Знаешь, я тебе могу задать такой же вопрос. Что-то не помню, чтобы отцу хотелось переехать в Снежную.       При упоминании об отце на минуту перехватило дыхание, но Дилюк не стал ничего говорить, постаравшись удержать на лице ровное выражение. — Не знаю я, если честно, — сказал мальчик, — Мне кажется, на самом деле, что ты мне снишься. А то, гладко всё как-то. Одежда тёплая… Всё как во сне.       Этой версией Дилюк заинтересовался. Других выдвинуть он не мог. Даже если бы произошёл сбой в артериях земли: мало какая сила могла обрядить семилетнего ребёнка в хорошую шубу, каких в поместье Рагнвиндров попросту не водилось за ненадобностью, а потом переместить точно в то место и тот момент времени, где находился повзрослевший Дилюк.       Хоть он бы и не удивился — в Тейвате происходило немало чудес. Всё более удивительных день ото дня.       Внезапный привет из прошлого не походил ни на одно из них. Он… Просто был, а Дилюк не мог придумать, как ему поступить в этой ситуации. И дело было даже не в том, что с подобным спутником нападения на тут и там виднеющиеся на снежной равнине лагеря Фатуи становились невозможными — откуда бы ни взялся ребёнок, подобному испытанию Дилюк подвергать бы его не стал. Нет, главный вопрос состоял в количестве информации, которой Дилюк мог поделиться. Или не мог — такой информации было несравненно больше.       В любом случае, надо было возвращаться. Внезапно ему вконец опостылели однообразные белые пейзажи, лютый мороз, пробирающий до костей, и угнездившаяся где-то внутри тоска по дому. Большего, чем он добился за эти четыре года, сделать он всё равно не мог. А значит, дорога к Мондштадту оставалась единственной открытой для него.

***

— Куда мы собираемся? — поинтересовался мальчик поутру, когда Дилюк, не без опасений за привиредливость в еде своей младшей версии, накормил его чуть подогретым на угасающем огне мясом и черным хлебом. В то время, как он жевал, сам Рагнвиндр сворачивал их нехитрый лагерь, забрасывая снегом следы стоянки. — К границе, — наконец ответил он, — Мы ушли с равнины, через эти леса можно достичь горных перевалов, а от них, забирая к югу, выйти к Мондштадту. — Домой? — Да, — Дилюк выпрямился, — Достаточно я постранствовал. А что, понравилось? — Тут красиво, — неожиданно улыбнулся мальчик, — Но очень холодно.       Кажется, про резню в лагере он благополучно забыл. А может быть, подумал Дилюк, и не видел её. Если рассматривать здешнее приключение, как сон.

***

— Скучно идти в тишине.       Сзади угукнул мальчик, сосредоточенно стараясь ступать след в след за старшим. — Расскажи мне о доме. — А ты? — А я не расскажу. Я ведь странствую. Кто знает, что там случилось за воемя моего отсутствия.       Причина была принята, как вполне уважительная. Дилюк шёл и радовался, что мальчик не может видеть, как болезненно искривилось его лицо от пробуждаемых чужим голосом тёплых воспоминаний. Об отце, особенно жарком годе, который выпал на его семилетие, пироге, который испекла для него Аделинда, с начинкой из… — …закатника и валяшек, — пробормотал он в голос с собой маленьким. Тот не заметил, увлечённый перебором воспоминаний и Дилюк смог скрыть потяжелевшее дыхание за хрустом снега.       Чужие слова будили его собственную память, отправляли в поход по воспоминаниям. Это было сладко и горько одновременно, но необходимо. Должно быть, ему нынешнему — в большей степени.

***

      Дилюк почему-то остро почувствовал, что шаги, отделяющие их от границы Снежной и Мондштадта — последние, которые они пройдут вместе. Он обернулся к ребёнку, непривычно серьёзному. — Что случилось?       Дилюк покачал головой. — Знаешь… Наверное, мне стоит тебя предупредить. «Нет, — вдруг опомнился он, — Не стану. Не буду об этом говорить. Не стоит. Пусть спокойно живёт, наслаждается детством, дружбой и любовью. Пусть.»       Ведь кто знает, как это всё может обернуться. Ведь не зря во всех сказках говорилось: нельзя говорить человеку из прошлого, о его будущем, иначе будущее изменится кардинально. А с этими изменениями придёт большая беда. — О чём предупредить? — заинтересовался мальчик. Дилюк стряхнул оцепенение, вызванное шансом увидеть перекроенный мир. — Чтобы ты одежду обязательно по погоде подбирал. Не всегда всё будет так гладко, как во сне.       Они взялись за руки, шагнули вперёд, ещё раз, и снова. Дилюк почувствовал, как растворяется в его ладони ощущение чужого тепла и зажмурился.       Когда он открыл глаза, на земле Мондштадта стоял лишь он сам. Путешествие со своей младшей версией теперь и он сам мог назвать сном, но не стал. Он тряхнул головой, убрав с глаз мешающие пряди, и бодро пошагал в сторону дома.       Наверное, только ради того, чтобы он наконец вернулся, привет из прошлого и вылез из обледенелых кустов.