Хищная птичка / Birdie of prey

Безумие — это когда ты знаешь, что разрушишь того, кого любишь.

И всё равно продолжаешь любить.

***

Чудовище Три дня. Три ёбаных долгих выматывающих дня, как будто всё вернулось на круги своя. Холлоу лежит рядом со своей птичкой. Обнимает её одной рукой — аккуратно, чтобы не раздавить. Не шевелится, дышит едва-едва — но внутри бушует вулкан безумия. Она рядом, как всегда, будто ничего не было. Дышит ровно, не шевелится. Ни взгляда, ни прикосновения. Ни слова. Но он-то помнит. Как она сидела на нем. Смотрела ему в глаза. Каждый грёбаный вдох, каждый дюйм его члена, который она принимала в себя. Тугая маленькая храбрая птичка. Не плакала. Не боялась. Сама влезла, сама впустила. Сама, мать её. Чертова птичка. Он уже сломал ее — он знает это. Видит это в каждом её выдохе, в пустом взгляде, в молчании, которое не вызвано страхом, а полным опустошением. Она больше не сопротивляется. Больше не злится. Даже ненависть — ушла, словно сгорела в огне, которым он выжег её. Но это не конец — это только начало. Она привыкает к нему. К своему плену. К этому миру, где нет места бунту. Где каждый её шорох — под его контролем. Она перестаёт бояться. Перестаёт дёргаться. Быть собой. Скоро она начнет смотреть на него иначе. Без ужаса и отвращения. С пониманием, с принятием. Хоть и без желания — но и не против. Потому что он стал привычкой. Потому что он — единственное, что у неё осталось. И тогда он сможет взять её нежно. Осторожно. Без боли. Не трахнуть — взять, медленно ввести, почувствовать, как её нутро расползается под ним. Как пульсирует, принимает, привыкает. Он никогда не сделает ей больно. Желание внутри него — это пламя, которое сжигает мозг. Жажда, жажда заняться ею — безжалостная, грязная, сводящая с ума. Зверь рвется наружу, хочет разорвать её на части, забрать, сломать и подчинить. Но Холлоу хватает его за глотку и душит, сжимая кулак. Нет, мразь, не тронь её. Никто не тронет его птичку. Никто, сука, даже пальцем. Он свернёт шею любому ублюдку, кто осмелится. Он — чудовище. Он знает это. Не прячет. Не оправдывает. Это правда, и он принимает её. Это он и есть — грязный зверь, который держит в цепях то, что осталось от неё. Он знает, кем стал. И знает, что безумен. Но она… она ещё безумнее. Она залезла на него. Села сверху. Сжала его собой, маленькая, хрупкая, тесная. Такая, блядь, живая. Не просто позволила. Не просто разрешила. Не сдалась ему — она, сука, сама сделала это. И это сломало всё нахрен. Холлоу чуть не свихнулся в ту ночь. Почти потерял сознание от того, насколько она была узкая, насколько невыносимо сладко его впускала. Его зверь не просто рвался — выл в потолок, рычал, топтался по рёбрам. Это был пиздец. Хуже пытки. Лучше всего, что он когда-либо знал. А на следующий день… Она — снова пустая, молчит, не показывает ничего. Как будто та ночь была сном. Галлюцинацией его больного сознания. И он не знает, не понимает — что это было. Он сходит с ума. Каждую ночь — ждёт, что она снова коснётся. Что снова заберётся на него, снова сожмёт его бедрами, посмотрит так, будто он человек, а не урод, не чудовище. Но она не делает этого. И он не понимает, можно ли ему самому. Сделает ли он больно? Сдастся ли она? Примет ли? Он боится пробовать. Потому что если это ошибка — если всё не так — Он её порвёт. Он не сможет остановиться уже. Так что он ждёт. Снова лежит рядом, кладет руку на талию, слушает ее дыхание, выгорает к чертям от одного её запаха. А внутри… Внутри зверь лижет его сердце горячим шершавым языком. Он держит себя цепью. Своей, внутренней. Потому что её цепь — херня по сравнению с той, что натянута у него в груди. И ни одного, сука, выхода, кроме как тереться в темноте о собственную руку, сжимая зубы, чтобы не стонать. Чтобы не сломать то единственное живое, что у него теперь есть. Его птичку.