Остаться в сердце / Remain (тайская gl-новелла)

      Как только вечер опустился на землю, тёплое золото заката медленно скользнуло за горизонт. Яркое небо стало глубоким, насыщенно-синим, и вскоре первые звёзды робко замерцали в его безбрежной вышине.       — Не стоило отпускать Пряо так рано… — пробормотала она себе под нос.       После того как та, что весь день была рядом, ушла, в доме наступила тишина, почти гулкая. Было тяжело, но в глубине души она знала, что поступила правильно. Пряо провела с ней весь день, ей нужно было время на отдых и покой. Она вздохнула. Прошёл уже час с тех пор, как хозяйка дома высадила её у ворот и уехала обратно на шахту. Теперь она сидела на скамейке перед крыльцом, всматриваясь в дорогу и время от времени прогоняя надоедливых комаров.       Тело, ослабленное травмами, жаждало отдыха, но мысль о возвращении в пустой дом вызывала ещё большую тяжесть. Высокие деревья вокруг защищали от жары — прохладный ветерок мягко касался кожи. И всё же с этой прохладой приходила и пустота. Только стрекот сверчков напоминал о жизни, сливаясь с тихим дыханием ночи. Небо продолжало менять оттенки, и казалось, будто само время застыло.       И вдруг — звук мотора. Камуфляжный зелёный джип, уехавший днём, медленно въехал в гараж. Тоска, сжимавшая сердце, исчезла в одно мгновение.       — Кхун Тэ, ты вернулась! — воскликнула она, и, не дожидаясь, бросилась ей навстречу, сияя искренней радостью. Один её взгляд — и одиночество рассыпалось, как пепел.       — Почему ты всё ещё здесь? Тебе давно следовало быть в комнате, а не кормить комаров.       — Я просто ждала тебя.       Сердце её застучало быстрее. Она и не заметила, как изменилась в голосе — та мягкость, естественная и тёплая, растапливала внутри лёд, не оставляя следа.       — А зачем ждала? Ела хоть?       — Нет. Я же сказала — ждала тебя.       — Тогда ты голодна? Я только с шахты, вся липкая. Если подождёшь — поедим вместе. Мне нужно быстро в душ, потерпишь?       Она изо всех сил старалась не выдать румянцем нахлынувшее тепло. Голос Тэ звучал мягче обычного, и доброта в каждом слове тронула до глубины.       — Иди, конечно. Я подожду. Посижу вот тут, на диване, ладно?       — Ладно. Вернусь через десять минут.       — Хорошо.       Когда она говорила так просто и спокойно, в ней появлялось что-то по-настоящему милое. Эта мысль не отпускала, пока она смотрела ей вслед. Тэ была выше большинства тайек, в поношенных джинсах, чёрной футболке и тёмной куртке. Длинные волосы собраны в хвост, обнажая изящную шею. Уверенная походка и внутренняя сила чувствовались в каждом шаге. В ней было что-то необъяснимо притягательное — не только внешнее, неуловимое. Очарование? Притяжение? Что-то внутри отзывалось, но назвать это она не могла. Как, если даже своего имени не помнила? Она тихо выдохнула, словно стараясь выпустить из груди клубок эмоций. Потом, как и обещала, прошла в гостиную и села на диван.       Не прошло и десяти минут, как Тичила вернулась.       — Всё, я готова. Пойдём на кухню. А ты тут уже наелась одной водой? — усмехнулась она. — С такими темпами насытишься не рисом, а влагой из воздуха.       Голос был строг, но в движениях сквозила забота. Молча положила ей на тарелку омлет, лицо всё такое же сдержанное.       — Если не можешь есть ничего другого — хоть это съешь. Завтра скажу тёте, чтобы не готовила острое.       — Спасибо, правда. Не нужно обо мне так волноваться. Я смогу привыкнуть, постепенно.       — А потом снова будешь жаловаться на боли в животе? У меня нет времени таскать кого-то по больницам. Поешь и отдыхай. Завтра рано вставать — едем в город.       — Хорошо.       Они замолчали, сосредоточившись на еде. Закончив, Тичила встала первой. Но прежде чем разойтись, от входной двери вдруг раздалось:       — Уууууу йеаааа! Ооо-о-о!       В дом влетел высокий светлокожий парень, явно в приподнятом настроении. Но увидев суровый взгляд сестры — застыл.       — Эм… Сестра. Ты чего так рано?       — Семь вечера. Ты часы вообще когда-нибудь смотришь?       Но вместо испуга — улыбка до ушей. Притворившись невинным, он весело продолжил:       — Не злись, П’Тэ. Просто забыл. Всё же… — Он заметил гостью. Его лицо мигом переменилось, и в глазах вспыхнуло озорство. — Здравствуй! Я Петай, младший брат П’Тэ. А ты? Её подруга? Или новая сотрудница? В любом случае — очень рад знакомству!       — Угомонись, бабник. Она не работница. Даже не думай обниматься. Если не послушаешься — пожалеешь.       Тичила сверкнула взглядом. Петай лишь ухмыльнулся и наклонился ближе, протягивая руку…       Шлёп!       — Ай! Это точно была рука?!       — Радуйся, что рука. В следующий раз — будет хуже.       — Ну что ты сразу злишься? Я просто спросил. Она что, тебе жена?       Гостья застыла. Медленно повернулась к Тичиле — и увидела на её лице напряжение и что-то необъяснимое.       — Да, моя жена. Так что не лезь.       Она схватила её за запястье и увела в комнату, оставив брата в растерянности.       — Что?.. У неё теперь жена? Я всего неделю не появлялся!       Но смущён был не только он. Как только дверь закрылась, гостья в изумлении посмотрела на хозяйку.       — Жена?..       — Не смотри так. Это просто слова. Чтобы не привлекать внимания. Подыграй.       — Но он же твой брат. И на шахте уже знают, кто я. Почему вдруг жена?       — Он не в курсе. И никто не болтает. Это ради твоей безопасности. Здесь много молодых парней. А если они подумают, что ты моя — будут держать дистанцию. Но если тебе некомфортно — решай сама.       — Но почему именно жена?.. Почему не сестра или подруга?       — У меня нет ни тех, ни других.       — Тогда ты…       Она не договорила. Но Тичила всё поняла.       — Зачем так много вопросов? Все на шахте и так знают, что мне нравятся женщины. Это ответ на твой вопрос?       То, как были произнесены эти слова — так ясно, без тени сомнения — заставило сердце слушательницы дрогнуть, словно маятник, внезапно сбившийся с ритма. Фраза «нравятся женщины» неожиданно остро отозвалась в её сознании. Услышав это из уст именно этой девушки, она почувствовала, будто что-то внутри неё сдвинулось. Она не почувствовала ни страха, ни отвращения — напротив, это лишь усилило её осторожность. Как ей себя вести, когда они были так близко друг к другу? Женщина, испытывающая чувства к другой женщине — ведь это такое же влечение, как у мужчины к женщине. Та же глубина, те же желания, та же хрупкость границ между дружбой и чем-то большим. Так как же она могла не ощущать ничего, если им приходилось разыгрывать перед другими нечто большее, чем дружбу? Особенно когда с той стороны — казалось — к ней относились с раздражением чаще, чем к кому-либо ещё?       — Не переживай. Мне нравятся женщины, но не ты. Ты исключение. Так что можешь расслабиться.       Если это так — почему её слова ранили? Почему сердце било тревогу?       — Я понимаю. Ты — хозяйка шахты. А я — неизвестно кто. Но мы правда думаем, что кто-то поверит в эту ложь?       — А ты думаешь, что пробудешь здесь достаточно долго, чтобы правда всплыла?       Тишина. Слова ударили точно в цель. Она застыла, не в силах говорить. Не помнить ничего о себе было мучительно. Она ощущала себя обузой — для человека, с которым прежде даже не была знакома. Как долго всё это будет продолжаться? Может ли она хоть чем-то помочь себе? Сможет ли однажды уйти отсюда без посторонней помощи? В голове теснились вопросы, один за другим, пока не стало трудно дышать. Что-то сдавливало грудь, и, прежде чем она успела это осознать, внутреннее напряжение прорвалось жаром в глазах. Тяжесть собственного существования давила на плечи, лишая сил, делая её беспомощной — до унижения. Но у неё не было выбора — оставалось лишь молча сносить резкие слова, которые сыпались на неё день за днём. Глаза покраснели, слёзы собрались в уголках, угрожая пролиться. Этот вид — уязвимый и настоящий — вдруг болезненно кольнул ту, что привыкла бросаться словами. Она не хотела никого ранить. Но, пытаясь защитить собственное сердце, непроизвольно колола других.       Атмосфера становилась всё более тяжёлой, пропитанной неловкостью и напряжением. Нам больше не могла здесь находиться. Слишком боялась, что её обида, разочарование — всё, что бурлило внутри — прорвётся наружу. Или, что ещё хуже, вызовет жалость. А это было невыносимо.       — Я постараюсь сделать так, как ты предложила. Если всё, я бы хотела лечь спать.       — Не забудь проснуться рано. В городе нужно многое купить.       — Хорошо.       — И ещё…       — Да?       Тичила на секунду замялась.       — Зови меня Пи. — Тишина. А потом — тепло, робкая улыбка. — Чтобы всё выглядело правдоподобнее. "Кхун Тэ" звучит чуждо.       — А ты, П'Тэ, тоже продолжишь называть себя «Пи»*?       Словно гром. Сердце у Тичилы пропустило удар. Прозрачный взгляд, ласковый голос...       — Н-Ну… это же «Пи». Так принято. *в тайском языке есть культурная особенность обращения, особенно связанная с местоимениями и частицами вежливости. Например, люди часто говорят о себе в третьем лице, особенно в неформальной или уважительной речи. «Пи» (พ) — уважительное обращение к старшему человеку, буквально «старший брат/сестра», и часто используется вместо имени. Вместо «я» (в тайском есть много вариантов: «чань», «пом», «ку» и т.д.) нередко используется своё имя или «Пи».