Глава 17.
31 июля 2025 г., 10:00
Когда все дела были завершены и путь домой подошёл к концу, солнце уже склонялось к закату, уступая место вечерним сумеркам. Настенные часы показывали, что ужин должен был начаться как минимум пятнадцать минут назад. Тем не менее человек, всё это время получавший новости о случившемся по телефону от молодого мужчины, спокойно ждал в гостиной. Он не притронулся к еде, пока все члены семьи не вернулись, чтобы сесть за ужин вместе.
За обеденным столом Тича расположилась напротив двоих: того самого молодого человека, что только что привёз её, и женщины чуть за сорок — по-прежнему удивительно красивой. Та подняла взгляд от тарелки и, пока все ели, спросила:
— Всё уладили? Что сказали в полиции?
— Пока удалось только подать заявление. Полиция считает, что, возможно, это была ошибка — меня приняли за кого-то другого. У меня ведь нет врагов, с кем бы я могла поссориться до такой степени, чтобы кто-то попытался причинить мне вред.
— Всё равно, Нэйм, тебе надо быть очень осторожной. Они ведь осмелились напасть средь бела дня, даже солнце ещё не село! С этого дня, куда бы ты ни пошла, будь предельно внимательной. Постоянно следи за обстановкой вокруг. Сейчас такое время — никому нельзя доверять. Если с тобой что-то случится… Это будет ещё одна трагедия для нашей семьи. Я не переживу, если с кем-то из вас снова произойдёт беда.
— Я понимаю. Буду теперь осторожнее, — тихо ответила Тича, благодарно улыбнувшись.
В ней отозвалась тёплая забота этой женщины — её тёти, которая после смерти матери заняла её место в семье. Та, что когда‑то была младшей сестрой её матери, теперь стала мачехой. Мать ушла из жизни всего два года назад, болезнь забрала её слишком рано. Когда Тича с сестрой впервые узнали о близких отношениях между отцом и тётей, в их сердцах возникло смятение. Тогда это казалось почти предательством: трудно было смириться с тем, что кто-то из семьи может занять место мамы. Это вызывало болезненные чувства и внутренний протест. Но с возрастом, по мере того как они взрослели, учились размышлять самостоятельно и понимать сложные стороны жизни, прежняя обида стала уходить. То, что раньше казалось недопустимым, теперь воспринималось иначе. Они научились принимать выбор отца и решение тёти. Смирились с тем, что те решили идти по жизни вместе.
Чатруади была женщиной не только красивой, но и умной. В свои сорок два года она выглядела по‑прежнему ослепительно, а её способности нисколько не угасли. Помимо ума и таланта, на решение их отца выбрать в спутницы жизни именно её тётю во многом повлияли и её всесторонние достоинства. Она была не просто мачехой — она стала надёжной опорой, достойной партнёршей, сильной личностью, такой же, какой когда‑то была её старшая сестра — мама Тичи. Именно эта любовь, уважение и внутренняя связь внутри семьи помогли Тиче и её сестре наконец искренне принять Чатруади в новом для них облике.
— Мы до сих пор не получили вестей от Нам. Капитан Пёрт обещала помочь и выяснить, что происходит, — сказала Чатруади. — Были от неё какие‑нибудь новости?
— Нет, пока ничего, — ответила Тича. — Я как раз недавно разговаривала с П’Пёрт, но продвижения совсем нет.
— Это странно, — подал голос Чавин, до этого молча слушавший разговор. — Что бы с ней ни случилось, жива ли она, в порядке ли, хоть какая-то информация должна была поступить. Просто так исчезнуть — это не укладывается в голове. А ведь капитан Пёрт — не последний человек. Её отец — генерал. Но даже с такими связями — ничего, ни малейших сдвигов, хотя она и обещала разобраться.
Он больше не смог сдерживаться — сказал вслух то, что беспокоило его уже давно. Но его слова, пусть и произнесённые с тревогой, прозвучали как упрёк в чей‑то адрес. И в тот же миг за обеденным столом повисла тяжёлая тишина.
Тича молча сложила приборы, потянулась за стаканом с водой и сделала глоток. Её сердце было полно беспокойства о сестре, и ей не хотелось ворошить тёмные мысли. К тому же, она чувствовала неприятие от слов Чавина слишком хорошо зная, как часто он конфликтовал с тем, кого только что упомянул.
— Я наелась. Прошу меня извинить, — мягко сказала она и встала из-за стола.
Тича поднялась наверх. Едва за ней закрылась дверь спальни, как зазвонил смартфон, будто нарочно выбрав для этого самый подходящий момент. Тича взглянула на экран и на мгновение затаила дыхание. Имя, всплывшее на дисплее, вызвало в её груди трепет. Она знала, что не должна чувствовать к этому человеку ничего подобного. Но как бы ни старалась, сердце не слушалось.
— Да, П’Пёрт?
— Ты уже добралась домой? — первым делом спросила Питтинан. — И что сказали в полиции насчёт заявления?
— Полиция считает, что это было просто недоразумение. Они думают, нападавший принял меня за кого-то другого. Я уже сказала, что у меня нет ни врагов, ни конфликтов.
— Всё равно, Нэйм, тебе стоит быть осторожнее. Не теряй бдительности.
— Постараюсь. Но, если честно, я не думаю, что такое повторится. В конце концов, полиция уверена, что это была ошибка.
Но стоило ей договорить, как в трубке раздался тяжёлый вздох. Не было сомнений — на том конце провода Питтинан сидела с нахмуренными бровями и напряжённым лицом, уставившись на телефон так, словно перед ней стояла сама Тича.
— Нэйм, послушай меня внимательно, — голос её стал жёстким, серьёзным, внезапно обрёл ту нотку, перед которой невозможно было спорить. — Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты с этого момента была намного осторожнее. И если ты куда-то собираешься — не важно, когда и куда — пожалуйста, сообщай мне об этом заранее. Ты сможешь это делать?
— Как будто я должна отчитываться перед опекуном, да? — ответила Тича вполушутя.
— Я серьёзно, Нэйм. Это не повод для шуток. Даже если тебе так кажется, считай, что я просто говорю от имени твоей сестры. Ты ведь знаешь, как сильно она за тебя переживает, — твёрдо сказала Питтинан.
С таким аргументом Тича не могла спорить. Она слишком любила и уважала свою сестру — почти как вторую маму.
— Хорошо. Если я куда-то соберусь, заранее пришлю тебе сообщение. Если больше ничего, я отключаюсь.
Питтинан молчала. Она не знала, что ещё сказать, а потому так и осталась сидеть, уставившись в телефон с напряжённым, обеспокоенным лицом. Её разочаровывала наивность Тичи, её безоговорочное доверие к людям. Сдержанная по натуре, Тича просто не умела выражать свои опасения или ставить кого-то под сомнение. Поэтому для Питтинан это и было единственным способом — заботиться о младшей сестре своей лучшей подруги так, как она умела.
***
Около половины одиннадцатого вечера — не так уж и поздно для шумной столицы — в особняке царила тишина. Все давно разошлись по своим комнатам. И вдруг… Тихий стук в дверь нарушил это спокойствие. На красивом лице мужчины, сидящего в тени ночника, промелькнуло раздражение. Несмотря на явное недовольство незваным визитом в такой час, он не стал поднимать голос, чтобы их разговор не услышал никто лишний. Спустя мгновение дверь в его комнату тихо отворилась — и внутрь скользнула утончённая женская фигура. На ней был шелковистый, блестящий халат, обтягивающий её тело. Скорее всего, под ним скрывалась тонкая облегающая ночная сорочка в том же оттенке, как и во все прежние разы. Её изящная фигура приблизилась к кровати и мягко опустилась на край, будто каждое движение её было пропитано чарующей женственностью. Сердце молодого человека сжалось от шквала смешанных чувств. Его трясло от её вызывающей манеры, и одновременно с этим сковывал страх. Страх перед тем, чего быть не должно. — Кхун Чат, зачем вы пришли ко мне в такую пору? Сейчас хоть и не слишком поздно, но вдруг кто-то увидит? Что тогда? — спросил он, не скрывая тревоги. — Ты преувеличиваешь, — холодно ответила она. — Чего ты боишься? Когда мы занимались другими вещами, ты не был таким напряжённым. — Кхун Чат… — проговорил он, стараясь удержать голос в равновесии. — Я что-то не так сказала? — спросила она всё с той же ледяной сдержанностью, прищурившись с лёгким неодобрением. Её спокойный голос, этот отстранённый взгляд — всё это словно прижало Чавина к стенке. Он понял, что выдал слишком много своих чувств, дал волю тревоге. — Нет, вы ничего плохого не сказали. Просто я боюсь, что если кто-нибудь увидит, как вы крадётесь в мою спальню, всё может плохо закончиться. Чатруади тихо усмехнулась, звук её смеха был низким, бархатистым. В уголках её губ заиграла насмешливая улыбка. На её красивом лице не было и следа времени, а взгляд оставался всё таким же непроницаемым. Она словно вовсе не замечала тревоги, сковывающей его. — Чего ты так боишься, Чавин? — тихо спросила Чатруади, склонив голову. — Кто осмелится подняться наверх в такой час? — Может, слуги и не поднимутся, но Нэйм ведь всё ещё здесь, — пробормотал он. — Вы же знаете, Кхун Чат, в какой мы ситуации. Мы не можем просто так заходить друг к другу в спальни. Вы — жена Кхуна Нати. А я всего лишь… — Мой муж. Её прямая, мгновенная реплика ударила по нему словно пощёчина. Чавин замер, не в силах отвергнуть то, насколько далеко зашла его связь с этой женщиной. Как мужчина, он понимал: он поддался. Поддался желанию, от которого было невозможно отказаться. Чатруади была женщиной, к которой невозможно было не прикоснуться. Когда нечто столь прекрасное преподносят тебе на серебряном блюде — устоять невозможно. И как только это произошло впервые, не могло не случиться и во второй раз. То, что началось как слабость, как импульсивный всплеск похоти, постепенно переросло в клубок тайных встреч, что тянулся до сих пор. Именно эта скрытность, риск и запретный вкус придавали их отношениям опасное, волнующее притяжение. Правда заключалась в том, что он продолжал эту тайную связь с женой человека, которому был обязан почти всем, — лишь из-за того, как она соблазняла его в постели. Чатруади была страстной женщиной. Она знала, как доставить удовольствие, и делала это с умением, от которого кружилась голова. Но несмотря на всё это, Чавин никогда не воспринимал их отношения иначе, чем как плотскую интрижку. Вот почему каждое её слово, каждое её смелое, властное заявление, вызывало в нём тошнотворное чувство. Чувство вины, смятения, тревоги. Это было далеко не в первый раз, когда она произносила эти слова. Но именно её упрямое убеждение в титуле, которого никогда не существовало — в роли, которая игнорировала суровую реальность, — всё больше подталкивало его к тому, чтобы разорвать эту извращённую связь окончательно. И всё же, когда ошибку уже совершил, уйти не так-то просто. — Что за выражение у тебя на лице? — её голос обострился. — Или ты хочешь сказать, что не мой муж? — Ну, Кхун Чат, вы ведь прекрасно знаете, в каком мы положении. Никто не должен знать о том, что между нами происходит. Когда она заговорила этим холодным тоном, тридцатидвухлетний мужчина, уже довольно давно тайно связанный с ней, предпочёл отступить. Эта женщина была не только красива — она была умна и опасна. С теми, кто умеет быть таким, как Чатруади, глупо спорить. Когда-то он был всего лишь младшим сотрудником в компании. И именно Чатруади тогда подала ему руку, поддержала, открыла путь. Он почувствовал, что должен отплатить ей чем-то большим. И с того самого момента удача словно начала сыпаться на него с неба. Тогда же случился тот счастливый случай, когда он помог старшей дочери президента компании во время попытки ограбления. Этот поступок навсегда закрепил за ним благосклонность главы семьи. То, что раньше казалось тупиковой должностью, вдруг превратилось в головокружительный рывок вперёд. Сильная поддержка со стороны одного из самых влиятельных людей в компании сделала его карьеру неудержимой. Должность управляющего в престижной компании Phetklao Jewelry стала его настоящей гордостью. Но больше всего это дало ему шанс всей жизни — возможность, о которой большинство мужчин может только мечтать. Именно на этом месте он и стоял сейчас. Но никто не знал, какой ценой достался ему этот успех — скрытая ошибка, совершённая в минуту слабости, выбор, из-за которого теперь он вынужден был идти по пути, в правильности которого сам давно уже сомневался. Назад дороги не было. Единственный выход — идти вперёд, несмотря ни на что. — Я просто скучала. Зачем ты всё так усложняешь, Чавин? – раздался её голос. Её изящная фигура, соблазнительно очерченная шёлковым халатом, подошла ближе. Она прижалась к нему всем телом, её грудь мягко упёрлась в его грудную клетку, разделённую лишь тонкой тканью ночной рубашки. Её рука опустилась ниже, лаская ту напряжённую тяжесть, что уже начинала отзываться на её прикосновения. Даже если бы он был из камня — и тогда не смог бы устоять перед этим искушающим прикосновением. Чавин сжал челюсти. Желание захлестнуло его с новой силой. Пробуждённое тело требовало разрядки. Жажда сбросить всё на её тело не отличалась от прошлых разов. И это стало началом страстной сцены любви, в которой всё вокруг перестало существовать. Какая может быть вина по сравнению с наслаждением, которое они делили друг с другом?
