Глава 22.
1 августа 2025 г., 10:00
Тичила вместе с двумя ранеными преступниками была срочно доставлена в больницу. Однако, поскольку оба преступника остались живы, следователи не могли допросить их — врачи боролись за их жизнь и запрещали любые вмешательства.
Около девяти вечера молодой полицейский сам вызвался отвезти девушек домой. Узнав о ранении сестры, Петай примчался, чтобы с тревогой расспросить о её состоянии. Но в итоге ему пришлось отступить, позволив сестре уединиться в комнате и отправиться отдыхать вместе с её супругой, идущей следом.
— Как ты, сестрёнка? Сильно болит? Можешь не принимать душ сегодня, я тебя просто оботру.
— Я же в плечо ранена, ты серьёзно хочешь не дать мне помыться? А вдруг я буду плохо пахнуть, и жена ко мне не ляжет?
— Даже сейчас ты об этом думаешь?
— Нам знает, что если я не обниму её на ночь, я не смогу уснуть. Дай мне искупаться. Хотя бы нижнюю часть тела. А сверху — можно и протереть.
***
— Ладно. Я помогу тебе снять одежду… И в ванной помогу обтереться. — Может, искупаемся вместе, чтобы не терять время? — Ладно. Как скажешь. В голосе звучала лёгкая неуверенность, словно она стеснялась, но это ведь был не первый раз, когда они видели друг друга нагими. И не первый раз, когда принимали ванну вместе. Поэтому спустя считаные минуты изящная фигура начала помогать снимать одежду со своей любимой, оставляя только обнажённую кожу. И, как всегда, каждый раз, когда её взгляд скользил по этому безупречному телу, словно созданному рукой художника, в ней вспыхивало знакомое тепло. — Нам, сними одежду тоже. Перестань так смотреть, мне неловко. — Да… Нам хотела было ответить резче на утренние шалости своей любимой, но, чтобы та быстрее могла помыться и лечь отдохнуть, ей ничего не оставалось, как продолжить раздеваться под взглядом, который явно не собирался отрываться. — Нам. — Иди уже в душ, — быстро сказала она, стараясь увести взгляд той, в котором плавала откровенная жажда, прежде чем схватила полотенце и прикрылась, чтобы хоть как-то избежать того, как её будто раздевали одними глазами. — Зачем прикрываться? Всё равно через минуту снимешь это, когда пойдёшь в душ… Высокая девушка пробурчала себе под нос с досадой, следуя за ней. Почему бы просто не дать ей полюбоваться на такую красоту чуть подольше? — Я прикрываюсь от того, кто не спит. А то ещё минута — и у Нам совсем не останется шансов, если ты продолжишь смотреть на меня так… — Ты что, съесть меня собралась? — тихо прошептала она, обвивая здоровой рукой тонкую талию своей возлюбленной и притягивая к себе. И пусть между ними всё ещё было полотенце, преграда между оголёнными телами, но белоснежная грудь, выглядывающая из-за его края, уже заставляла кровь закипать в жилах. — П’Те, у тебя же ещё свежая рана… Если не дай бог попадёт вода – может загноиться. — Ранена-то я в плечо. А вот рот работает отлично. Ты же знаешь… — Нет. Сперва – душ. Просто доверься мне хоть раз, прошу. Не упрямься… Видя, что хрупкая фигурка рядом не поддаётся соблазну, Тичила вздохнула и решила не настаивать. Она позволила любимой насухо вытереть себя мягким полотенцем. И хотя каждое её прикосновение заставляло Тичилу едва сдерживать сбившееся дыхание, она молчала, крепко сжав зубы. Их кожа почти соприкасалась, и всё же им удалось сдержаться. Хотя бы на этот раз.***
Большая люстра в комнате уже светила мягким, тёплым светом, когда настала пора отдыха. Они лежали, прижавшись друг к другу. Нам, укрывшись вместе с Тичилой одним одеялом, обняла её за талию и прижалась щекой к её груди, вслушиваясь в спокойный ритм сердца. — Если бы пуля сегодня попала не просто в плечо, если бы всё было хуже, я не знаю, как бы моя душа пережила это, — её голос звучал сладко, но дрожал. Её сердце болело, когда она вспоминала события сегодняшнего дня. Она понимала — теперь уже по-настоящему — как много для неё значит эта девушка. Слово «Любовь» — это так много. И пусть невозможно постичь всю глубину его значения или измерить его силу — одно лишь было ясно: если этой девушки не окажется рядом завтра, Нам не знала бы, как сумеет прожить завтрашний день. И каждый следующий. Нам любила её безмерно. — Я не позволю себе вот так просто умереть. Никогда не допущу, чтобы твоё сердце разбилось. Не позволю тебе страдать в одиночку. Не покину тебя. Никогда не оставлю тебя одну перед этим миром. Я не идеальная, но хочу, чтобы ты знала: сегодня, завтра, всегда — моё сердце принадлежит только тебе. После всего, что произошло за день, внутренняя тревога стала понемногу нарастать. Чем ближе была реальность, тем отчётливее всплывали на поверхность те подозрения и страхи, что прежде таились глубоко в душе. И казалось, та, с кем она всегда слышала биение одного сердца, могла чувствовать это так же ясно. Высокая фигура с нежным лицом подняла голову, и их взгляды встретились. Тепло дыхания, расстояние в полшага и ладонь, что ласково поднялась к щеке любимой, чуть коснулась её губ кончиками пальцев. — Моё сердце и тело, всё принадлежит только тебе, П’Те. Как святая вода, эти слова наполнили душу покоем, прогнав остатки страха. Сладость мгновения мягко сменилась на желание. Хрупкое тело склонилось вперёд, и мягкие, полные губы прикоснулись к её губам нежно, с трепетом. От этого лёгкого, почти невесомого поцелуя внутри будто что-то вспыхнуло. Тепло между ними росло, и они, уже хорошо зная друг друга, переплелись в знакомом танце близости, как будто растворяясь в друг друге. Волна облегчения прокатилась по телу, смывая страх, и сердце, наконец, обрело долгожданное спокойствие. Нежный поцелуй, такой тёплый и трепетный, словно развеял последние тени тревоги. Их дыхание сплелось в едином ритме, и с каждым прикосновением они становились всё ближе. Тело к телу, сердце к сердцу — всё в этой тишине говорило о доверии, о любви, которая рождалась не только из желания, но из глубокой, почти молитвенной привязанности. — Ммм… — тихий стон сорвался с её губ, когда поцелуй стал глубже, медленнее, жаднее. Нам будто растворилась в этом объятии, прижавшись всем телом к любимой. Она чувствовала, как под её прикосновениями учащается дыхание Тичилы, как вспыхивает огонь желания, сдерживаемый только заботой и осторожностью. — Рука болит… — пробормотала Тичила с хрипотцой в голосе, — но я ведь говорила, что у меня осталась одна рабочая часть тела. Она всё ещё шутила, даже с лёгкой усмешкой, но глаза её были полны не только страсти, но и любви. Нам едва заметно покачала головой, пытаясь сохранить разум в этот момент, но прикосновения, лёгкие и знакомые, растопили сопротивление. Свет в комнате был тёплым и мягким, создавая ощущение уюта, как будто весь мир сузился до этих стен, до этой кровати, до этого объятия. Сквозь тепло и нежность ощущалась хрупкость — не тела, а чувств, которые были слишком глубоки, чтобы легко о них говорить. И когда их губы снова встретились, на этот раз уже не спеша и без слов, это было не просто желанием — это было обещанием. Обещанием быть рядом. Заботиться. Жить. — П'Тэ, не так сильно, тебе же больно будет, — выдохнула Нам, дрогнув, когда почувствовала, как жаркие прикосновения усилились, поддавшись нарастающему желанию. Она всё ещё тревожилась о ранении, хоть и с трудом сдерживала собственное волнение. — Разве не ты сама сказала, что накормишь меня? — прошептала Тичила, приподнимая голову с лукавой усмешкой. — Я умираю от голода… — Какая же ты нетерпеливая, — пробормотала Нам, но всё же подалась вперёд, позволив любимой прикоснуться. — Ах… П'Тэ, полегче… — Мм… Низкий, удовлетворённый стон сорвался с её губ. Нам закусила губу, выгибаясь к горячим, нетерпеливым губам, будто растворяясь в ощущениях. — Ты дразнишь меня, — пробормотала Тичила с усмешкой. — Сначала сопротивляешься, а потом сама ведёшься на это. — Я не дразню… Просто не хочу, чтобы тебе было больно. Я же волнуюсь… — А если я захочу вкусить тебя целиком, ты тоже согласишься? Нам с трудом подняла взгляд — глаза П’Тэ были полны не только желания, но и нежности, в которой было больше поддержки, чем давления. Эта сила, исходившая от любимой, разжигала пламя, но одновременно заставляла сердце замирать от стеснения. — Тогда как ты хочешь, чтобы я тебя накормила, П’Тэ? — прошептала она, сгорая от смущения. — Переместись сюда… Подвинься наверх и сядь на моё лицо. Упрись руками в изголовье. — П’Тэ, нет… Можно… не так? Нам стыдно… — Нет ни одной части тебя, которую я бы не знала. Не стесняйся. Прошу тебя, накорми меня. Эти слова, произнесённые таким тёплым, бархатным голосом, заставили у неё подкашиваться колени. Она молча смотрела в её глаза, пока ладони П’Тэ нежно обхватывали её бёдра, приподнимая, ведя за собой. Словно эта сцена была написана только для них двоих — в мире, где нет посторонних взглядов, только любовь, страсть и полное доверие. — П’Тэ… Она вся пылала от стыда, но двигаться прочь уже не могла. Её тело откликалось на прикосновения, на желание, которое передавалось даже в дыхании любимой. — Ты всё будешь смотреть? — прошептала она, опускаясь от волнения. — Нет, — ответ последовал тут же, но глаза уже не могли оторваться. И прежде чем она успела закончить фразу, мягкие губы П’Тэ коснулись её тела с жаждой, в которой слышалось всё — желание, нежность, жажда близости. От одного прикосновения язык её словно вспыхнул — жар охватил живот, пронёсся по телу, превращая каждую клетку в пылающую искру. Тонкие пальцы вцепились в изголовье кровати, движения губ П’Тэ становились всё настойчивее. Стон вырвался из груди сам собой, без всякого намерения. Всё внутри неё будто взорвалось, когда жаркое дыхание касалось самой чувствительной точки. Она больше не могла ни сдерживать себя, ни прятать охватившее её чувство. — П’Тэ, я больше не могу… Её голос дрожал, тело извивалось от напряжения, но П’Тэ не остановилась. Она принимала в себя всю её страсть, всю суть её желания, будто боялась упустить хоть каплю. — П’Тэ… хватит, я больше не могу держаться на ногах… Слова прозвучали так трогательно, что у Тичилы на губах невольно появилась улыбка. Она осторожно обняла хрупкое тело и помогла ей лечь рядом, затем сама перевернулась на бок, чтобы оказаться лицом к лицу. Подперев голову локтем, она вглядывалась в любимую с такой любовью и жаждой, что сердце сжималось. — Любимая, если бы я знала, что «кормление» от моей жены будет таким сладким, я бы и пулю приняла, хоть бы и руку на месяц парализовало. Всё равно бы не отказалась. — Ты сумасшедшая, П’Тэ! Я с тобой не разговариваю. Сегодня ты просто невыносима, ты это знаешь? Лицо девушки покраснело, и она бросила сердитый взгляд на возлюбленную, губы которой всё ещё блестели от поцелуев. От этого вида ей становилось ещё более неловко — так, что невозможно было передать словами. — Это всё из-за тебя, Нам. Это ты сделала меня такой. Ты заставила меня любить и желать тебя так сильно, что я больше не могу думать ни о чём другом. Понимаешь? Глаза Тичилы снова устремились к этим полным, манящим губам. Их вкус давно стал для неё необходимостью, чем-то, от чего невозможно отвыкнуть. Она не смогла удержаться — медленно наклонилась, чтобы снова прикоснуться к ним. — П’Тэ, не надо, пожалуйста… И в этот миг всё внутри сжалось. Боль в голове обрушилась острым разрядом, разрывая мысли пополам. Мир перед глазами вдруг распался, словно хрупкое зеркало, а его место занял чужой, пугающий образ — лицо мужчины, всплывшее с невыносимой ясностью. Его красивое лицо наклонялось, чтобы мягко поцеловать её — всё происходило на глазах у множества гостей, улыбающихся влюблённой паре. Каждый миг той сцены вспыхнул в памяти предельно ясно, будто кто-то нажал на болезненно знакомую кнопку. И прежде чем Тичила успела коснуться её губ, Нам инстинктивно оттолкнула её обеими руками. Движение было резким, и Тичила пошатнулась, удивлённо распахнув глаза. — Нам, ты в порядке? Болит? Голова сильно кружится? Беспокойство за любимую мгновенно перекрыло всё остальное — даже боль, пронзившую плечо от внезапного толчка. Тичила почти не обратила на неё внимания — вся была в тревоге за ту, кто сейчас смотрела на неё совершенно иным взглядом. Пустота. Грусть, спрятанная в глубине. Мгновенная, едва уловимая, но такая, что будто ножом полоснула по сердцу. — Тебе точно хорошо? Может, поедем в больницу? Я отвезу тебя, проверимся... — Нет. Всё в порядке. Ничего страшного. Ты лучше отдохни, пожалуйста… Я пойду, умоюсь. Не дождавшись ответа, Нам скользнула с постели, полностью обнажённая. Хрупкие пальцы потянулись к белой рубашке, скомканной у края кровати, быстро натянули её на себя и она молча ушла в ванную. А Тичила осталась, молча, с опустевшим сердцем, глядя на тонкую, ускользающую спину. Она ведь готовила себя к этой реальности. Думала, что примет, что всё выдержит. Но когда страх начал воплощаться в явь, почему это стало так невыносимо больно?..
